– Зови, зови Нилушку, – сказала Васса Андреевна. – Он за тебя молился.

Когда Степан постучал в приоткрытую дверь и вошёл в келью, Нил сидел возле гроба у окна и смотрел в угол, где над зажжённой лампадкой чернел ряд икон.

– Степан, здравствуй, – первым заговорил монах и перекрестил вошедшего.

– Здравствуй, Нил. Вот видишь, живой я вернулся.

– Хорошо, что живой. Ты и на Озеро жизнь вернул.

– С потерей вот. Рука моя в Днепре осталась.

– С пустым рукавом – не с пустой душой. Проживёшь… Медаль-то заслужил? Учло ль начальство твою кровь?

– Учло. Вот она, моя награда.

Степан вытащил из бокового кармана носовой платок, завязанный узелком, развязал его и положил на лавку перед Нилом медаль «За боевые заслуги».

– Вот моя вторая рука, Нил.

– Нет, Степан, это твоя совесть. Сбереги. Наступит такое время, когда медали будут швырять под ноги. А ты сохрани. Сыну отдашь.

– Так у меня ж, Нил, дочь.

– Будет у тебя сын. Родишь и сына.

Нил снова поднял глаза к лампадке и иконам. Видно было, что он что-то обдумывал. И Степан не решился нарушить его молчания. Терпеливо ждал."

"– Тебе там стол собрали, – наконец заговорил монах. – Ждут. А тебя, видать, за мной прислали?

Степан молча кивнул.

– Спасибо, Степанушка. Спасибо, родной. Видишь, занемог я. Не дойду. Батюшке Ивану Степановичу передай, чтобы через два дня пришёл. Раньше не надо. Всем кланяйся от меня. А теперь ступай. Там тебя ждут не дождутся. А я прилягу отдохнуть. Устал. Уморился. Уморился я, Степанушка. Жизнь всё же долгая была…

Через два дня, как и наказывал Нил, Степан с отцом пришли на Монахов мыс.

Монах Нил лежал в гробу на лавке у окна в белой длинной, как ряса, рубахе. Руки были сложены на груди, левая, сжатая в кулак, держала тонкую, как лучина, восковую свечку.

– Открой окно, – приказал Иван Степанович сыну. – Пускай летит…

Окно пришлось выставлять.

Больше ничего решили не трогать.

На сороковой день Степан и Иван Степанович снова зашли в келью. Женщины тем временем застилали скатертями могилки. Решили помянуть всех.

За столом у печи сидел человек в солдатской шинели и солдатских сапогах. На лавке лежал вещмешок. Видно было, что солдат только-только вошёл сюда, даже дверь за собой притворить не успел. Густая чёрная с проседью борода скрывала черты лица, но глаза Иван Степанович узнал сразу.

– Георгий Алексеевич! Неужто вы?

– Я, Иван Степанович. Как видишь, я. А где Нил?

Иван Степанович перекрестился на образа и сказал:

– Сороковины сегодня по Нилу. Вот, помянуть пришли. А мы со Стеней зашли лампадку погасить.

С улицы вместе с солнечным светом в келью приникал детский голосок. Это Тоня пела песню.

– Тонюшка уже поминает, – покачал головой Иван Степанович. – Пойдёмте-ка и мы. Бабы все могилки застелили. И Нилову. И Пелагеину.