И Анна Витальевны. И неизвестной.

Радовский медленно встал из-за стола. Нет, ему не показалось, хозяин хутора произнёс имя человека, в котором сохранялся смысл и его жизни.

– Анны Витальевны? Вы сказали, Анны Витальевны?

– Да, Георгий Алексеевич. Теперь у нас три могилки. А вы, я гляжу, ничего и не знали.

– Господи, Аннушка… Погубил я тебя…

Радовский повалился грудью на стол, зарыдал. Давно он так не рыдал. С кончины родителей. Целая жизнь прошла.

– А где сын? Алёша где? – наконец очнулся он и с надеждой посмотрел на Ивана Степановича и Степана.

– Живой ваш сынок. В Прудках, в бороницынском доме живёт. При Зинаиде, Пелагеиной сестре. Пятым едоком. Там он теперича, ваш Алёшка, и сын, и внук. Ничего, хорошо живёт. Пётра опять при хлебе, председательствует в колхозе. А у хлеба не без крох… Так что не голодает ваш сынок, Георгий Алексеевич.

Радовский покачал головой. Сказал:

– Повидать его хочу.

– Повидаетесь. Только торопиться не след. Надо всё обдумать сперва.

– Вы, Иван Степанович, лампадку не гасите.

Иван Степанович кивнул и тут же поинтересовался:

– Вы к нам как в этот раз, с автоматом? Или без оружия?

– Кончилась моя война, Иван Степанович.

– Понятно…

Спустя некоторое время вышли и побрели к могилам.

На трёх могилках кресты уже потемнели. На четвёртой стоял свежий.

– Та, – указал Иван Степанович на одну из могил.

Радовский подошёл к могиле, застеленной белой скатертью, и лёг рядом.

«Смерь в дому моём и в дому твоём…»

Глава тридцать вторая

В конце мая сорок пятого года один за другим стали возвращаться в Прудки мужики.

Поезд на станцию приходил во второй половине дня, а к вечеру на Андреенском большаке появлялась одинокая фигура человека.

И тогда деревня замирала, гадая, в чей дом возвращается счастье.

Ещё зимой, на Рождество, Улита спросила бабушку Евдокию Федотовну:

– Баба Дуня, а когда придёт папка?

– Когда война закончится. – И Евдокия Федотовна погладила внучку по густым русым волосам, в которые Зинаида вплела алую шёлковую ленточку.

– А когда война кончится?

– Весной, – сказала старуха. – Когда снег сойдёт и жаворонки прилетят, тогда и война закончится. И сразу папка наш домой придёт.

– Я знаю, по какой дороге папка придёт, – сказал Алёша, всё это время молча сидевший рядом. – Вон по той. Да, бабань? – И он указал в среднее окно, выходившее на Андреенский большак.

– Да, Алёшенька.

Евдокия Федотовна посмотрела на притихших детей и перекрестила среднее окно, на которое в эту минуту смотрели пять пар детских глаз.

– Я первый увижу папку, – сказал Федя.

– Нет я, – толкнул его младший, Колюшка.

– А я быстрее всех побегу к нему! – нашёлся Алёша.

Улита и старший, Прокопий, промолчали.