Праведники оставляют после себя светлую печаль и лёгкую грусть, дурные и злые — тоску и серость, весельчаки и добряки наполняют пространство вокруг своих могил неуловимым покоем, а вокруг усыпальниц философов тянет на размышления о смысле жизни. Не требуется быть некромантом, чтобы это почувствовать, нужно всего лишь остановиться и ощутить следы ушедших.

Кладбище, куда привёз нас Папа Легба, отличалось атмосферой от всех виденных мной раньше. Удивительно, но здесь царил дух бесшабашного веселья и разгула. Мне даже показалось, что над могилами плывёт еле слышная бодрая музыка.

— Нам сюда, — Папа Легба спрыгнул с пролётки, на которой мы приехали, и бодро двинулся к кладбищенским воротам. — Идите за мной и не отставайте.

Он указал на ближайшую могилу тросточкой.

— Обратите внимание на любопытный факт. Первая могила обязательно посвящается Барону Самеди, чтобы он взял кладбище под свою опеку. На ней же оставляют приношения ему: ром, сигары и жгучий перец. Здесь же в День Мёртвых устраивают празднество в его честь. Танцуют, поют и радуются жизни.

— Радуются? На кладбище? — переспросила Таня.

— Какая разница, где именно радоваться? Если ты живой, то можешь радоваться в любом месте.

Это мёртвым уже всё равно, а пока не умер, будь добр, веселись, пока есть возможность.

Папа Легба развернулся и быстро пошёл между надгробных крестов. Он двигался без всякой системы, то неожиданно сворачивая, то выписывая между могилами петли. Пока в какой-то момент резко не остановился и указал рукой на большой каменный склеп.

— Вам прямо за него. Слышите шум? Мамаша там, вы ни за что не пропустите её. А я, уж простите, не хочу с ней связываться.

Он изобразил поклон и растворился в воздухе, будто его тут и не было.

Мы с Таней переглянулись и пошли в указанном направлении.

Мы приблизились к склепу, и неясный шум превратился в музыку. Кто-то бренчал на гитарах, гремел маракасами и бил в барабанчики. И, не слишком попадая в такт мелодии, звучала песня.

— Ай, Мамаша грустит! — выкрикивал слова приятный баритон.

— Мамаша грустит! Мамаша грустит! — вторил ему хор.

— Грустит наша Мамаша Бриджит!

— Наша Бриджит! Наша Бриджит! — отзывался нестройный хор.

— Ай, давайте её веселить! Ром несите, несите скорей!

— Сигары и ром для Мамаши Бриджит! — дружно завопил хор, выбивая такт ногами.

"

"Стоило обогнуть склеп, как перед нами открылась поразительная картина. На могильных плитах приплясывали скелеты, пара десятков, не меньше. Ещё штук восемь с музыкальными инструментами в руках сидели в сторонке и с жаром играли весёленькую мелодию. А перед ними стоял солист этого некро-музыкального коллектива в позе оперного певца и пел во всю мочь.

Посреди этого безумия в лунном свете танцевала женщина в чёрном платье — та самая Мамаша Бриджит.