— И что мы там будем делать?

— А мы с тобой, Леня, станем командированными из Хабаровска служащими наркомторга и поедем с диппочтой прямо в Берлин в вагоне второго класса, закупать станки для пролетариата. Всего лишь за пятьдесят тысяч рублей, с каждого, правда. Не жалко таких денег?

— Нет, — Леня махнул рукой, — в Берлине свои нэпманы живут, и пожирнее этих. Значит, на круг получится сто пятьдесят тысяч продажным идейным чиновникам. А почему не через Дальний Восток в Японию или Харбин?

— Потому что все лезут через Дальний Восток в Харбин, если бы мы ехали налегке, то бежали бы вместе с ними, но у нас с тобой, Леня, от разгульной и веселой жизни одних только камушков скопилось на полтора миллиона рублей, что по нынешнему курсу составляет почти двести тысяч фунтов стерлингов, или почти шесть миллионов рейхсмарок.

И последние деньги надо тоже в драгоценности перевести, а это требует времени.

— Тогда махнем в Москву.

— А вот в Москву нам пока нельзя, утихнуть там должно то, что мы взбаламутили. Так что завтра едем на фабрику, закупим мануфактуру для Пскова, так, чтобы ее недели две-три готовили, оформим командировочные пропуска.

Мы с тобой тут кто? Простые коммерсанты, каких сейчас море, тут покупаем ткани и нитки, в Пскове продаем, комар носа не подточит. Документы в порядке, да и копать никто не будет, у местной власти сейчас проблем кроме нас хватает. Заодно попробуем найти то, что Панченко успел наменять и от нас утаить, там минимум пятьдесят тысяч в золотых червонцах, а это два пуда золота.

— Ты, Жорж, все продумал, — с оттенком восхищения сказал Леонид. — А как с этим быть, который Панченко голыми руками задавил?

— Выяснили же, случайный человек, только большой и сильный. На наживку не клюнул, молчит себе в тряпочку, с детишками возится. Умный человек, не лезет не в свое дело, было бы время, мы его переманили к себе или убили на всякий случай, но сейчас это уже не имеет значения. К тому же за ним сам знаешь кто наблюдает, если что случится, предупредит.

Большой и сильный человек рассекал просторы Рогожска на своем мотоцикле всю неделю, с одним воскресным выходным, с девяти утра и до двух дня, а потом еще час-два сдавал отчеты в коммунхозотделе — другие сотрудники только рады были ему помочь, по крайней мере видимость такую создавали.

Коммерсанты за мотоцикл прозвали его «ревущий меч пролетариата», Травин прозвище узнал и в глубине души был доволен. Могли бы пердящим прозвать или воняющим бензином, но нет, уважительно получилось.