А он привычно захватил пространство вокруг нее: уперся локтем о стену, выпятил грудь и, поигрывая бицепсами, неприлично громко хохотал над своими же (уверен, что дебильными) шутками.

Мгновение – и Лена взглянула на меня, она сразу застыла. Кошкин что-то продолжал говорить ей, но она уже не слушала. Смотрела на меня напряженно и, кажется, даже не дышала. Может, наш контакт глазами длился секунду, а, может, целую жизнь, не знаю. Но это было так больно, так остро, будто меня проворачивали через мясорубку.

Раз – и все. Я прошел мимо. И словно не было ничего. Да, наверное, и не было. Так, просто показалось.

Двое молодых людей из разных кругов на короткий миг позволили этому миру думать, что у них может быть что-то общее. Что у них может быть что-то большее, чем просто мимолетный зрительный контакт в университетском коридоре. А теперь… теперь все встало на свои места.

Не знаю зачем, но я пришел после экзамена домой. Наверное, мне нужны были родительские нравоучения, которыми они меня с удовольствием пичкали при любом удобном случае.

Вероятно, я хотел, чтобы под аккомпанемент причитаний и наставлений мне удалось забыться от тяжких дум и тоски. Или просто снова хотел вспомнить, кто я и откуда. Окунуться в привычную атмосферу и не думать больше о Лене.

Но вместо отповеди вдруг получил нечто совершенно иное.

Родители молчали. И это понимающее, сочувственное, многозначительное молчание было важнее тысячи слов. Впервые в жизни мать и отец не лезли мне в душу и не пытались учить. Они словно поняли, что мне и без этого сейчас плохо, и не стали задавать никаких вопросов. Я даже не помню, чтобы мама что-то говорила мне. Кажется, она молча поставила передо мной тарелку и погладила по спине. А пока я ел, папа болтал с младшими обо всяких глупостях и потом просто на прощание похлопал меня по плечу.

Честно, я не знал, что они могут быть такими – поддерживающими без слов, тактичными, мягкими. В юности глаза слепит категоричность: либо все черное, либо белое. И третьего не дано. Потому я видел свою семью именно такой, какой хотел видеть. Хотя сам был бессовестным упертым максималистом, бесконечно уверенным в своей правоте. И теперь мне было стыдно, что я так относился к ним прежде, за то, как вел себя и как изводил их своим показным бунтарством.

Я не знал, как мне жить дальше. Не знал, чего ждать и во что верить. Я знал лишь одно: я все еще любил Лену. И не представлял, что однажды смогу забыть ее и полюбить кого-то еще.

Лена– Что ты делаешь?

Рома застыл в дверях моей комнаты в тот самый момент, когда я яростно выгребала из шкафа последнюю партию одежды, чтобы распихать потом по пакетам и спустить в мусорный бак.

– Японский метод очищения жизни, – запыхавшись, произнесла я.