Он отвел глаза в сторону и оглядел зал."

"Как и говорил Джирики, здесь собралось все население Джао э-тинукай’и. Одетые в подчеркнуто разноцветные ткани, похожие на редких птиц, золотоглазые ситхи выглядели необычно сдержанными даже по стандартам этого скромного народа. Многие взгляды обратились на Саймона с Джирики, когда они вошли, но все почти сразу отводили глаза: внимание собравшихся было сосредоточено на трех фигурах в центре огромного зала. Довольный тем, что на него больше не смотрят, Саймон выбрал место у края молчаливой толпы и сел рядом с Джирики. Он нигде не видел Адиту, но знал, что ее трудно отыскать среди такого количества ситхи.

Довольно долго в зале никто не шевелился, все молчали, но у Саймона возникло ощущение, что там властвовали какие-то невидимые течения, и происходило тонкое общение, доступное всем, кроме него. Тем не менее он не был настолько бесчувственным, чтобы не заметить напряжение в тихих ситхи: все они чего-то ждали. Воздух был тяжелым, как перед грозой с молниями.

Он уже начал опасаться, что они проведут так весь день, как враждующие коты на стене, молча буравящие друг друга взглядами, когда Шима’онари наконец встал. На этот раз властитель Джао э-тинукай’и не стал переходить на вестерлинг, а использовал музыкальный язык ситхи. Некоторое время он говорил, сопровождая свою речь изящными жестами рук, и рукава его бледно-желтого одеяния взлетали и опускались, подчеркивая смысл сказанного. Для Саймона все это оставалось чем-то непостижимым.

– Мой отец просит нас выслушать Амерасу, – прошептал Джирики краткий перевод.

Саймона охватили сомнения. Шима’онари говорил довольно долго, он не мог сказать только это. Он окинул взглядом Ясиру и серьезные лица с кошачьими глазами. Все слушали отца Джирики с невероятным вниманием.

Когда Шима’онари смолк, встала Ликимейя, и все взгляды обратились к ней. Она также произнесла довольно длинную речь на языке зида’я.

– Она говорит, что Амерасу очень мудра, – сказал Джирики.

Саймон нахмурился.

Когда Ликимейя замолчала, все вздохнули, словно слушали ее, затаив дыхание. Саймон также облегченно выдохнул: непонятная речь ситхи казалась ему монотонной, и ему все труднее становилось сохранять внимание. Даже бабочки над головой забеспокоились, и разноцветные солнечные узоры, которые создавали их крылья, волнами проносились по залу.

Наконец встала Амерасу. Теперь она показалась Саймону совсем не такой хрупкой, чем когда он был в ее доме. Тогда Саймон подумал, что она похожа на святую мученицу, но теперь увидел в ней нечто ангелоподобное, силу, сейчас лишь тлевшую, но способную в любой момент засиять чистыми белым светом. Ее длинными волосами играл ветер, поднятый миллионами крылышек.