В общем, счастливое коллективистское детство – у меня такого не было, мы все больше яблоки воровали, даром что я был сын учителя.

– А вон и Оксана, – указал рукой Петлюровец.

Прогулочным шагом он устремился к полноватой симпатичной женщине с румяными щеками и обернутой вокруг головы косой. Она вела за руку пятилетнего сына – из детского сада, которые в последнее время стали открывать в СССР повсеместно.

Когда Петлюровец приблизился к ней, она, присев на колено, лупила хныкающего сынулю пальцами по губам, выдавая по-украински нечто вроде: «Не смей москальские слова употреблять!»

Ребенок разревелся в голос, и Оксана тут же принялась его утешать.

Тут и возник Петлюровец. Понятно, что размовлял он с женщиной на чистой мове. Чтобы тоже по губам не получить. В моем переводе их разговор звучит так:

– Оксана. Гений чистой красоты! Спасибо судьбе, что она подарила мне счастье после стольких лет увидеть вас вновь, – в прошлом заправский сердцеед галантно склонил голову."

"Вспомнила дама его сразу. Глаза увлажнились, стали ностальгически печальными:

– И для меня счастье увидеть вас снова. Такого человека. Истинного героя!

Оказывается, она была наслышана о подвигах Петлюровца на антисоветской ниве, его связи с «университетской оппозицией», а также о том, что он в розыске.

Петлюровец предложил ей пройтись по аллее в столь приятный вечер. Разговор моментом перешел на состояние дел в республике. Что-то бешеное появлялось в глазах, когда Оксана долдонила об освобождении Украины от многовекового гнета кацапов.

– Это счастье, что муж полностью разделяет мои взгляды! Как и вы, надеюсь, – она требовательно посмотрела на Петлюровца, так что тот только закивал.

В общем, не жена она врага народа и революции, а вся семья врагов народа. И дитенок тонким голоском вставлял что-то типа «Бей кацапов». Жуть.

Чтобы долго не молоть воду в ступе, Петлюровец продемонстрировал письмо от самого Мороза. Тот призывал довериться подателю сего эпистолярного послания. Она и доверилась – сразу и с готовностью.

– Итак, ваша семья уходит за кордон, – не терпящим возражений тоном произнес Петлюровец.

– А Лазарь? – как-то испуганно воскликнула Оксана. – Он же в тюрьме!

– Главное, жив. А тюрьма – это преходяще…

Когда мы усаживали ее с сынулей в поезд, она восторженно шептала:

– Европа! Цивилизованная Польша. Театры и авто. Как же давно я мечтала об этом. Это не под грязными москалями жить, – опять зло блеснули глаза.

– Под поляками лучше? – спросил я.

– Конечно!

Спровадив ее, глядя на клубящийся паром и уходящий на запад поезд, я озадаченно произнес:

– Вот никогда не понимал, чем для украинца польский сапог предпочтительнее москальской братской помощи.

– Тут такое дело, – с ухмылкой пояснил Петлюровец.