Вроде бы теперь я могу закрыть за ним дверь, но как сказать ему об этом, не представляю.

— Ты есть хочешь? — спрашивает у меня, и я понимаю, что не просто хочу есть, а голодна ужасно.

— Да. — Киваю.

— Идем. Разогрею.

Вскидываю брови, и мое удивление не остается незамеченным.

— Тетя Дана допустила меня до святая святых, «покормить ее сладкую Булочку». Так что экзамен я прошел. — Хвастается своими «достижениями» Богдан.

— «Тетя Дана»? — переспрашиваю его.

— Она сама себя так назвала. Вот и «приклеилось».

Я даже не представляю, что могла рассказать ему Данка.

— Не волнуйся, у тебя очень хорошая, а главное — надежная, подруга, — успокаивает меня Богдан, словно читает мои мысли. — Я столько раз руки никогда в жизни не мыл! Честное слово.

— Извини. — Не могу сдержать улыбку. — Данка она такая.

— Мировая тетка у Снежаны. — Богдан дает очень верную характеристику Аличевой.

— Это точно, — соглашаюсь с ним, но при этом чувствую укол совести, что не рассказала ему о дочери. Он тут же улавливает мое настроение, и между нами повисает напряженная пауза.

— Никогда не прощу себе, что пропустил ее рождение, — корит себя. Хотя в этом, наверное, больше моя вина, чем его. И вдруг хмурит брови. — Так это получается, что и твой отец ничего не знает о Снежане?

Отрицательно качаю головой, как никогда остро ощущая свою вину.

— Мне очень жаль… — Вздыхаю.

Но это просто слова. Они просто звук, и ничего более.

— Ты знаешь, мне кажется, что так было даже лучше, — как-то странно произносит Богдан.

— Как? — переспрашиваю, так как не уверена, что поняла его правильно.

— Что о рождении Снежаны никто не знал, — подтверждает мои опасения Богдан.

— П-почему?

Богдан молчит, и мне становится совсем не по себе.

— Богдан! — требую от него ответа. — Я должна знать.

— Не волнуйся. Я никому не позволю причинить вред Снежане, — произносит мягче, но в то же время с таким внутренним стержнем в голосе, что рассеивает почти все мои сомнения. — А если учесть еще и тетю Дану, то, я думаю, «волноваться» стоит за тех, кто косо посмотрит в сторону Булочки.

От услышанного от Богдана прозвища, которым Аличева наградила мою дочь за пухлые щечки, не могу сдержать улыбку. Моя маленькая, пухленькая, самая сладкая Булочка. Как же я соскучилась по ней!

— Юлиана, а почему именно Снежана? — спрашивает Богдан, прерывая мои мысли о том, как я затискаю свою дочь, когда она проснется.

— А?

— Почему Снежана? — повторяет с немного странной интонацией, и, как мне кажется, его голос при этом дрогнул.

— Не знаю. Я не выбирала заранее имя. В день, когда она родилась, сначала шел дождь, потом была гроза, а потом… — Я замолкаю, уйдя в воспоминания, которым совершенно не придала значения.

— А потом, — подсказывает Богдан, и не отрываясь смотрит на меня.