Видимо, решил, что пограничник достаточно крепок для такого перехода.

Ну что ж? Ведь надо когда-то начинать.

— Хватит вам языками молоть! — крикнул им Мартынов, следовавший первым. — Будете так болтать, голова закружится! Ну-ка, растянуться! Я вперёд уйду! Держать дистанцию!

Вышли мы ранним утром, когда солнце ещё не появилось на горизонте. К полудню достигли «Волчьих троп».

Наряд, сжавшийся до одного-двух метров между лошадьми, чтобы преодолеть сложный обрывистый участок и подстраховать друг друга, со временем растянулся по неширокой тропе, которую устилал щебень. Стал двигаться дальше разрежённой цепью.

Я укутался в бушлат. Под копытами Огонька шуршал щебень.

Нынче туман упал на эти горные вершины. Что-то рассмотреть можно было едва ли не в десяти метрах от себя. Шли так, чтобы каждый видел круп впереди идущей лошади.

Я глянул на часы. Достал компас.

— И тут скачет, — прошептал я тихо, когда стрелка снова в назначенное время сдвинулась с места.

Таран знал о странном поведении компаса. Знали об этом и в отряде. Однако нам не поступало никакого приказа относительно этого явления. Потому я только время от времени проверял, не изменились ли промежутки между «срабатываниями» неизвестного датчика. Они не менялись. А вот интенсивность…

Здесь, в горах, стрелка колебалась сильнее. Больше отклонялась от севера. Когда я рассказал об этом Мартынову, он сказал мне то, о чём бы я и сам догадался:

— Наблюдай, Саша. Если что — доложи.

Внезапно я увидел, как впереди идущая лошадь с Мартыновым в седле заплясала под ним.

— Тпру! Тпру! — крикнул Мартынов.

А затем раздался другой, чужой голос:

— Помогите! Помогите, быстрее!

— Ата! Жардам алып келдим! — крикнул мужчина по имени Карим.

Потом он прислушался, придерживая рослых лошадей за узды, подставил ухо расщелине.

— Может, он умер уже? — спросил Уткин немного гнусаво.

Карим был высоким и крепким парнем лет двадцати восьми.

У него было смуглое, скуластое лицо и слишком широкие для киргиза глаза. Хотя говорил он именно что на киргизском. Не похож был он на горца — слишком гладкая кожа, совсем не изрезанная морщинами от местных ветров. Глаза — широкие и, несмотря на раболепный тон, серые, внимательные. А ещё холодные.

Карим носил старую афганку и грязные армейские сапоги. Что странно — не советские. На поясе у него висел нож в деревянных ножнах.

Другого оружия у парня не оказалось, если не считать старинной винтовки Мосина, что была приторочена к седлу одной из его лошадей. Как я понял — отцовской.

Карим удивительно чисто для горца говорил на русском. К слову, остальных пограничников это не сильно-то настораживало. А вот меня — да.

— Нет, — покачал головой Карим и сплюнул через левое плечо. — Отец живой. Там он. Упал, но живой.