Его губы впились в нее в свирепом приказе, вначале причиняя боль своей страстью и пылом, потом вдруг смягчаясь, а затем вновь становясь требовательными, ищущими, словно вонзались в ее сердце. Наверное, это месть. Но Дэвид прав: при всей страсти его поцелуй оказался невыносимо сладким.

Его сильные ладони заскользили по ее телу, одновременно удерживая Шону на постели. Они перебирали спутанные волосы, касались нежной кожи ее щек, поглаживали плечи, спускались все ниже. Они воспламеняли Шону… Прижимали к его телу, в котором адское пламя уже разгорелось со всей силой, распространяя жар и пожирая все вокруг.

Она чувствовала его страсть, сводящие с ума признаки возбуждения. Она едва могла дышать. Его губы заявляли о своих правах, язык двигался в такт со всплесками жара, которые будили и наполняли истомой ее тело. Это было невыносимо. Она прижала ладони к его груди, но Дэвид, казалось, не заметил их. Она попыталась возразить, но его губы мешали ей говорить и дышать.

Лишь спустя некоторое время Шона поняла, что Дэвид вновь отстранился от ее губ, спускаясь вниз по шее. Рубашка Шоны поднялась выше пояса; его грубые, мозолистые ладони скользили по обнаженной коже, подхватывали груди, дразнили и потирали соски, осыпая ее вспышками пламени и света, подобными солнечным лучам.

Его губы и руки, казалось, были повсюду, их ласки усиливались. Наконец у Шоны вырвался хриплый шепот, но она сама не поняла, что пробормотала, а Дэвид не стал ее слушать. Он провел большим пальцем пылающую линию вниз по животу от пупка и вновь глубоко погрузился в нее. С ее губ слетел крик, и она уже не знала, отчего вскрикнула — от наслаждения или неожиданности, и не хотела знать. Она чувствовала, как он осторожно покусывает кожу на ее бедрах, обводит языком средоточие ее желания. Это продолжалось, пока Шона не уверилась, что вот-вот умрет, а затем удар языка пришелся точно в цель, она содрогнулась от взрыва ощущений и не сдержала протяжного крика.

Он помедлил настолько, чтобы успеть расстегнуть пуговицы на черных бриджах, а затем вновь завладел ее ртом, пленил губы, язык и дыхание, не позволяя вырваться ни единому слову. Крупная дрожь прошла по ее телу при очередном вторжении, ибо он погрузил в нее свое пылающее копье — твердое, дерзкое, нетерпеливое.

Она могла бы вскрикнуть вновь от неожиданно пронзивших ее ощущений, но поцелуй поглотил все звуки. Этот поцелуй возбуждал ее и сводил с ума.

Внезапно Шона обнаружила, что смиряется с его требованием, а затем сама спешит утолить свою жажду. Она невыносимо желала его — забыв о нем и о себе, о времени, месте, прошлом, настоящем и всех доводах рассудка. Она изнывала от голода и боли, она изгибалась и приподнималась навстречу каждому его удару, наслаждаясь каждой секундой прикосновений.