Должно быть, для тех, кто здесь работал и учился, эти расстояния ничего не значили, а для городской писательницы – очень даже значили!

До теплиц Маня еле доволоклась, устала, и ушибленная вчера нога мешала.

…Что такое с этой ногой, вечно она в какие-то передряги попадает! И всё время одна и та же, левая!..

– Простите, пожалуйста, – окликнула Маня какую-то девчонку. – Как мне найти профессора Шапиро?

– Так он в теплице. – Девчонка махнула рукой. – А может, уже в деканат ушёл! Ой, я вас где-то видела! Вы в самодеятельности работаете, да? В клубе?

Маня кивнула – в самодеятельности, это уж точно!

– Проводить вас?

Маня окинула взором бесконечные ряды теплиц и согласилась – в одиночку она, пожалуй, не разберётся.

Они долго шли вдоль рядов самых настоящих деревьев, которые росли под стеклянными крышами, – девчонка энергично, Маня ковыляла кое-как.

Потом начался кустарник.

– Далеко ещё? – пропыхтела Маня.

– Нет, совсем рядом! Он наверняка в гибридах!

Наконец миновали и кустарники.

Впереди замаячила синяя дощатая будочка.

– Мы сейчас спросим, – пообещала девчонка, а Маня подумала, что обратно точно не дойдёт, придётся ей тут где-нибудь ночевать.

Девчонка распахнула дверь будочки и позвала:

– Ефим Давидович, вы здесь? – и прислушалась. – Ефим Давидович!

Маня тяжело дышала, ей было невыносимо жарко. В теплицах царили жара и влажность.

Внутри будочки что-то с грохотом упало, и в проёме возник человек.

– Я здесь.

– Ефим Давидович, к вам пришли из клубной самодеятельности!

– Ко мне? – удивился профессор Шапиро. – Из самодеятельности? Я петь не умею и плясать отказываюсь!

– Здравствуйте, – вежливо сказала Маня. – Можно я где-нибудь сяду?

– Да, пожалуйста, пожалуйста, – спохватился профессор Шапиро. – Проходите сюда, в кабинет.

Маня прошла и плюхнулась на стул.

И огляделась.

Тут тоже было интересно: кругом нагромождены колбы, реторты, бутылки и пробирки. На стенах висели головками вниз сухие цветы, некоторые обёрнуты в такие же пергаментные конусы, как у давешнего парнишки. Ещё были гигантская карта России с размеченными климатическими зонами и названиями почв и портреты каких-то средневековых алхимиков, как показалось Мане.

Под одной из колб горела бунзеновская горелка, синее пламя так и вырывалось, облизывало стеклянный бок.

– День добрый, – поздоровался профессор. – Зачем я понадобился самодеятельности? Какая во мне нужда?"

"Оторвавшись от созерцания комнаты, Маня посмотрела на него, и ей стало весело.

…По писательской привычке придумывать людей она давным-давно придумала профессора Шапиро Ефима Давидовича!..

Значит так. Ефим Давидович должен – нет, просто обязан! – быть полным лысеньким старичком, очень милым.