Вокруг лысины у него дыбом стоят тонкие старческие кудряшки, из которых выглядывают добрые морщинистые уши. Брюки непременно на подтяжках, и на рубахе не хватает одной пуговки, прямо посередине круглого жизнерадостного живота. На выдающемся носу обязательно захватанные очки, одно стёклышко треснуло приблизительно в восьмидесятом году, и с тех пор Ефим Давидович никак не соберётся его заменить. К собеседнику он обращается «голубчик мой» и всё время потирает сухие ладони.

Вот таким профессор Шапиро должен был быть согласно Маниному авторскому замыслу.

Настоящий, не авторской выдумки профессор был высок, широкоплеч и строен как кипарис, никакого жизнерадостного живота. Волосы у него были очень тёмные и кудрявые, нос – единственное, что совпало! – оказался выдающимся, а глаза блестящими.

– Эээ, – проблеяла Маня, рассматривая профессора, – ваша фамилия Шапиро?

– Это установлено совершенно точно, имеются доказательства, – не моргнув глазом, ответил тот.

Маня всё ещё рассматривала его.

– Вы рассчитывали встретить какого-то другого профессора Шапиро? – вежливо поинтересовался этот профессор, и Маня спохватилась.

– Я прошу прощения! Меня зовут Мария Поливанова, и я к вам… по делу.

– Очень прекрасно, – обрадовался профессор. – Хотите чаю, как раз вскипел?

– Чаю? – растерянно переспросила Маня.

Оказывается, кипяток в колбе предназначался не для опытов, а для чая! Профессор выключил горелку, аккуратно снял колбу и достал ещё одну колбу, поменьше и с носиком.

– Вы любите белый китайский чай? – спросил он, продолжая возиться с тонкой посудой.

Маня засмотрелась на его руки – очень красивые.

– А?

– Я вообще люблю чай, – встрепенулась писательница. – Как-то так вышло, что люблю больше, чем кофе, хотя это и неприлично.

– Неприлично любить чай?!

Маня улыбнулась:

– Анна Ахматова когда-то придумала такую штуку. Она говорила, что люди делятся на две категории. Кто что любит! И это совершенно противоположные категории!

– Ну, ну? – поторопил Шапиро и обернулся от своих алхимических приборов.

– Одна категории – это кофе, кошки, Мандельштам. А вторая – чай, собаки, Пастернак.

– То есть вы в той, где Пастернак и собаки?

Маня кивнула.

– Я раньше всё время пила кофе, потому что так положено, – продолжала она. – А потом меня захватила мысль, что можно этого не делать, если мне не нравится! И не хочется!

– Как в анекдоте про старого еврея, – поддержал профессор, – который на смертном одре сокрушался, что так ни разу в жизни и не выпил чаю, как ему хотелось. В гостях он клал в стакан три ложки сахару, а дома одну, а всегда хотелось две…

Маня улыбнулась.

– Почти так и есть. Только я сообразила не на смертном одре, а чуть пораньше. И белый китайский чай как раз мой любимый.