Которым она целует своего мужчину, провожая его на какое-то важное дело. Говорящий: «Все будет хорошо, ты со всем справишься, я тебя жду». И Левка сдался окончательно. И разжал руки.

На прощание Дина вырвала из блокнота листок, быстро начеркала на нем что-то, подошла и засунула его в вырез платья.

— Всегда мечтала запустить руку тебе в декольте, — хихикнула она. Увернулась от его рук. А потом обняла сама крепко. Шепнула на ухо. — Спой им на бис так, чтобы они все там умерли от восторга.

Стукнула дверь. В комнате остались только мужчина в чёрном с пайетками платье, аромат духов его любимой женщины и недопитый ими чай в чайнике.

Прекраснейший натюрморт, если знать, что с ним делать.

Лев Кузьменко знал.

Сунул руку в вырез платья, вытащил записку. Прочел. Улыбнулся. Через голову стянул таки треснувшее по шву платье, снял все остальное лишнее, натянул джинсы, вытер влажной салфеткой остатки грима с лица, сел на диван и с наслаждением допил остывший чай из носика чайника.

В дверь робко стукнули.

— Лев Аркадьевич? — раздался вопросительный голос Кулика из-за двери.

— Десять минут.

***

«Каракатица» сошла с ума. Свист, скандирование, вопли. Дополнительно нанятые на этот вечер сотрудники для обеспечения безопасности под командованием Гаврилова заняли позиции вокруг сцены, но публику это не смущало. Топот и гвалт нарастал. А сцена стояла пустая. Даже музыканты покинули ее от греха подальше.

Первым вернулся ударник — лысый брутальный бородач с тоннелями в ушах. Подошел к микрофону.

— Ща все будет, не ссыте, — низко хохотнул и прошел к своему месту за барабанной установкой.

Следом вернулись гитарист и клавишник. Но музыка не начиналась. Зал, было притихший, снова начал гудеть.

И тут свет погас — не только на сцене — во всем клубе. А потом загорелся ярко — но лишь на сцене. И в наступившей тишине к микрофону вышел человек."

"Темноволосый, темноглазый. Среднего роста. Плечистый и крепкий. Синие джинсы, кроссовки, рукава голубой с красным клетчатой рубашки закатаны до локтя. Человек подошел к стойке, знакомым жестом положил на нее руку, опоясанную широким металлическим браслетом часов. И знакомым и одновременно незнакомым голосом произнес.

— Добрый вечер. Вы знаете, что эта самовлюбленная цаца по имени Лола никогда не выходит на бис. Сегодня — не исключение. Но я попробую ее заменить. Меня зовут Лев Кузьменко. Ну что, попоем?

Ответом ему стала гробовая тишина.

Ну а чего он ожидал? Публике нужна Лола. А ее нет. Она ушла. Совсем.

Лев вздохнул. Обернулся. Кивнул ударнику.

И вдруг в звенящей тишине раздался женский всхлип.

— Ой, мамочки, я сейчас описаюсь. Он и правда красавчик!

Человек у стойки микрофона улыбнулся. И улыбка эта осветила зал «Синей каракатицы» не хуже мощного прожектора.