Вы понимаете, сейчас такое время, что множество детей осталось без родителей, и если мы не возьмем на себя их воспитание, то из них вырастут настоящие волчата, шило, можно сказать, в германской заднице. Но в наших силах сделать из них полезных и прилежных граждан Великого Рейха, нужно всего лишь…

— Да подождите вы, — оборвал меня, наконец, пожилой шарфюрер, отталкивая документы. — У вас такой акцент, я даже не все понимаю. Кто вас, говорите, прислал?

— Герр Вебер, — с готовностью осклабился я. — Мой проект приюта и просветительского центра…

— Я понял, понял… — поморщился он.

Мой энтузиазм явно действовал ему на нервы, потому что я оторвал его от интересной работы. И еще и заставляю заниматься какими-то левыми вопросами. — А от меня-то что нужно?

— Понимаете, герр офицер, — я подался вперед, всем своим видом излучая энтузиазм и дружелюбие. Ну истинный благотворитель, прямо. И миссионер. Строго говоря, называть шарфюрера офицером было, конечно, можно, но с большой натяжкой. Но я счел, что Василий Горчаков может и не разбираться в хитросплетениях немецких званий.

 — Я сначала обратился к герру Бинкеру, но он сказал, что ничего не знает и отправил меня сюда, в это здание. А тут мне первым встретился такой представительный господин, который меня выслушал, но потом куда-то ушел. И я отправился искать кого-нибудь, кто не занят и может засвидетельствовать…

— Что от меня нужно? — с явным раздражением повторил пожилой собачник. Начинает терять терпение, пора прекращать трескотню с французским акцентом.

— Да, собственно, ничего особенного, — я снова выдал улыбку на все тридцать два зуба.

 — Если вы выделите мне койко-место, этого будет достаточно. Остальное я сделаю сам.

— Койко-место? — нахмурился шарфюрер.

— Ну да, — покивал я. — Место, где я мог бы ночевать и питаться. Чтобы я мог спокойно заниматься беседами, организацией и поиском места под строительство. Вот тут герр Вебер написал, что…

— Я понял! — рыкнул шарфюрер. — Подождите тут!

Он встал из-за стола и вышел из кабинета. А я перевел дух и выдохнул. Кажется, прокатило. Документы болтливого француза русского происхождения никто внимательно не разглядывал.

У флегматичных фрицев я своей трескотней вызывал нервное подергивание глаза и желание побыстрее от меня отделаться. Меня несколько раз футболили, пока я не добрался до шарфюрера. Но странных взглядов никто не бросал, даже издалека. Я бы заметил. Значит этого Горчакова из Сорбонны никто здесь не знает. По крайней мере, те, кто видел, не опознали.

Ф-ух.

Я прислушался. Шарфюрер возвращался с кем-то еще. Было слышно шаги, и как они тихо переговариваются. Дверь снова распахнулась.