— Я объяснил Диане, что у Ани ко мне не может быть влюбленности, как к мужчине, — Герман опять слишком близко. Я вижу тонкие капилляры в уголках его глаз. — И если она приходила, то только из-за желания защитить сестру, к которой она очень привязана.

А ведь Аня еще сказала Диане, что Герман любит меня.

Он об этом скажет? Или умолчит?

Хотя какая разница? У нас все в прошлом. Я должна это принять. Должна перешагнуть и идти дальше, но как же это сложно.

— Я сказала Ане, что это было глупо, — отзываюсь едва слышно, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — И что я подобное не одобряю.

— И она послушала тебя? — вопросительно и с легкой насмешкой изгибает бровь.

— Она… — делаю паузу и решаю быть честной с бывшим мужем, — слушай, Диана ее напугала. Вот.

Опять молчание.

Герман приподнимает бровь выше, изображая недоумение.

— Ее напугало заявление, что она влюбилась в тебя, — пожимаю плечами.

Я могу, конечно, еще сказать, что, по мнению Ани, Диана — хитрая тварь, которая жрет младенцев ночами, чтобы ее волосы были шелковистыми и гладкими, но, пожалуй, промолчу.

— Ну, раз она напугалась, — Герман хмыкает, — то у нее больше не будет желания выслеживать Диану, как маньячка.

Я хочу подробностей из разговора Германа и Дианы. Плакалась ли она ему, что коварная Аня чуть не напала на нее и кидалась угрозами?

Приукрасила ли она ситуацию невменяемостью Аньки, чтобы Герман пожалел ее и бросился на ее защиту.

Но Герман ведь ничего не скажет.

— Короче, Анька, возможно, была резкой, — немного приподнимаю подбородок, — но думаю, что больше такой ситуации не повторится. Но, — торопливо добавляю, — извиняться она не будет.

— Это в стиле Ани.

— А ты бы хотел, чтобы она извинилась перед Дианой? — с вызовом спрашиваю я.

Герман не торопится отвечать. Лишь едва прищуривается, а я на вдохе улавливаю его новый парфюм. Через древесно-мускусные нотки пробивается цедра апельсина.

Надо обрывать наш зрительный контакт и ретироваться, потому что между мной и Германом явно растет напряжение.

Его зрачки расширяются.

Сглатывает, и кадык медленно перекатывается под кожей.

— Ты поменял парфюм…

Господи!

Зачем я это сказала вслух?!

Я готова отрезать себе язык.

Чувствую, как мои щеки заливает румянец злости и смущения. Блин! Блин! Блин!"

"На меня обрушивается дикая паника, и внутри я верещу в ужасе. Все! Больше никаких разговоров с Германом! К черту его!

— Да, поменял, — отвечает он, и у меня бегут по коже мурашки от его низкой хрипотцы шепота.

Почему сейчас по мне от макушки до пят бегут мурашки, а четыре года назад они и не думали даже по плечам проползти от улыбки мужа?

— Ясно, — сдавленно отвечаю я. — Думала, что показалось.

Что я несу?!

У меня, наверное, уже кожа под волосами покраснела.