Отступаю под цепким внимательным взглядом Германа:

— Поменял и ладно. Можно хоть каждый день менять.

Заткнись, Анфиса, заткнись!

Но разве я могу сейчас заткнуться? Я же хочу ситуацию исправить, но, конечно же, делаю только хуже.

— Немножко апельсинчиком пахнет, — издаю нервный смешок. — Это же апельсинчик?

Рывок в мою сторону, стискивает до боли запястье и вжимает в стену. Герман целует меня на выдохе.

Нет.

Он вжирается в меня губами, зубами и языком, будто хочет съесть мое лицо.

Волна слабости прокатывается по ногам и рукам. Его язык ныряет глубже, и я позволяю ему это сделать. На несколько секунд я принимаю его, и даже отвечаю взаимностью, но затем мы оба, я и Герман, синхронно и резко отстраняемся друг от друга.

Из-за приоткрытой двери на нас с открытым ртом смотрит сонная Афинка и медленно моргает.

Сердце почти проламывает грудину. Я прижимаю к влажным от слюны Германа губам ладонь.

— Вы целовались, — удивленно распахивает глаза. — Целовались. Я видела.

— Тебе приснилось, — испуганно шепчу я. — Золотко, — делаю шаг к Афинке, — тебе сейчас просто снится сон.

Глава 35. Целуй папу много раз

— Иди сюда, — подхватываю Афинку на руки. — Т-ссс… Тише, баюшки-баю…

Губы горят будто обожженные. Щеки печет густой румянец. Сердце хочет пробить грудную клетку, в висках пульсирует.

Дышать тяжело.

На затылке чувствую взгляд Германа.

Господи, что я творю?

Слабые руки едва удерживают Афинку, которая шепчет:

— Вы целовались.

И зевает:

— И меня поцелуйте.

Торопливо чмокаю ее в спутанную макушку. Не могу зацепиться ни за одну мысль. Что это было? Да как так? Почему?

— А папа меня поцелует? Папа.

Тянет руки, а спешно прячусь в спальне Германа. Ногой захлопываю дверь, приваливаюсь к ней спиной и прижимаю к себе Афинку, которая начинает капризно хныкать:

— Пусть и папа поцелует…

Сейчас устроит истерику, что плохая мама не дает папе ее поцеловать. Паника нарастает, и я уже подумываю выпрыгнуть в окно вместе с Афинкой.

Плохая идея. Этаж же не первый.

Руки слабеют. Афинка всхлипывает:

— Папа…

— Ты спишь, — шепотом растягиваю я лживую мантру. — Тебе все это снится…

Герман не подает голоса и не врывается с разборками в спальню. Тоже шокирован? Тоже не ожидал?

Почему я его не оттолкнула?

Почему не укусила?

— Поцелуй меня тогда еще, — обиженно сонно бубнит Афинка, — за папу.

Целую ее висок и лобик, а потом укладываю на белые простыни и сама ложусь рядом. За диким смущением и стыдом пробегает мысль, что Герман выбрал для кровати хороший матрас. Да и сама кровать крепкая, учитывая, что ни разу не скрипнула, пока Герман тискал дочку.

Крепкая кровать.

Краснею еще гуще.

Да что это за мысли такие ко мне лезут в голову?

— Тебе все это приснилось, — накрываю Афинку легким пледом и обнимаю. — Все это неправда.