Нормально общались… Да я видеть тебя не могу. И голос твой слышать не могу. И не хочу! Я вообще жалею о том дне, когда впервые увидела тебя!

Сорвалась. Впервые с того проклятого вечера я сорвалась именно сейчас. Вываливая на него тонны своей боли. Я лупила его словами, вскрывая гнойные нарывы на душе, а он молчал. Только взгляд с каждой секундой, с каждым моим словом становился все темнее и темнее.

— От тебя до сих пор несет Любкиными тошнотными духами.

Не от него. Просто мерзкий запах отпечатался на подкорке и сегодня, после встречи с этой сукой, навязчиво преследовал, не давая сделать нормальный вдох.

— Злата, хватит, — он снова схватил меня за плечи.

Ладони такие горячие…

— Я, по-моему, просила, чтобы ты больше ко мне не прикасался. Никогда. Забыл? — отпихнула от себя его руки.

***Он отступает, прячет подрагивающие руки сначала за спиной, потом складывает на груди.

У меня колет в районе желудка, давит осознанием того, что сейчас неправа, но все это сметает ярость, взращенная на почве обиды и ревности.

— Злат, я виноват перед тобой. И тот мой поступок, — шумно выдыхает, поднимая убитый взгляд к потолку, — он хреновый. Настолько, что словами не передать. И оправдания мне нет. Да я и не пытаюсь оправдываться. Я просто пытаюсь исправить…хоть как-то

Под моим взглядом он замолкает. Возле губ залегают горькие складки, и он кажется лет на десять старше, чем есть на самом деле.

— Думаешь, можно что-то исправить? Перечеркнуть, стереть, заставить забыть? Как считаешь, возможно это? — подхожу вплотную, подводя саму себя к опасной грани. Упираюсь указательным пальцем ему в грудь, — мне просто очень интересно, как бы ты себя вел, поступи я подобным образом. Простил бы? Растекся бы сладкой лужицей, если бы я приходила, готовила тебе жрать, стирала носки якобы «пытаясь исправить».

Я специально обесцениваю то, что делает для меня и для Артема. Прицельно бью, пытаясь унизить и причинить боль, в надежде что так смогу заглушить свою собственную.

— Не надо, — хрипло просит он, сжимая мою руку, перехватывает так что наши пальцы сплетаются, — пожалуйста.

— Что пожалуйста? — пытаюсь вырваться, но Миша продолжает удерживать, обжигая прикосновением, — я хочу, чтобы ты ушел и появлялся только по предварительной договоренности. Раз в неделю! А еще лучшем раз в месяц.

— Хочешь лишить меня сына? — его взгляд леденеет.

— Ты же лишил меня всего! — все-таки вырываюсь, но краев, стоит как скала, не позволяя мне протиснуться мимо него, — отпусти!

Ловит. Жестко, фиксируя одной рукой поперек талии, а второй мой подбородок:

— Успокойся, а то разбудишь.

— Тогда убери от меня свои руки! — вытягиваюсь по струнке. Его прикосновения — отдельный вид пыток, от которых замерзает груди, но полыхает во всем остальном теле.