Морщины вдруг, как одна разгладились, растворившись в свежей, упругой коже. В глазах заплясали бесовские огоньки.

Теперь она пялится на меня своими выразительными глазищами и с ненавистью выплевывает в меня заковыристые, свистящие звуки. Они врезаются прямо под кожу, наполняя диким, первобытным страхом. От ее шипения становится нечем дышать.

Хочу возмутиться, выгнать ее, наглую обманщицу, подлую актрисульку, но слова безвольно теряются в груди где-то на выдохе, так и не дойдя до гортани. Я вся обмякаю, не в силах шевельнуться, только глаза продолжают удивленно моргать: хлоп-хлоп, хлоп-хлоп!

Ведьма, тем временем, не переставая, колдует. Сквозь шипение и откуда-то появившийся смрадный дым до меня долетают бессвязные обрывки то ли ее слов, то ли мыслей:

— В одном городе нам двоим не ужиться… Не желаю с ведьмой светлой бесконечно возиться… Я разрушаю — ты созидаешь… Насылаю болезнь — ты исцеляешь… Проклинаю — ты избавляешь… Только и делаешь, что мешаешь…Светлая ведьма, того ты не знаешь…

Возмущение и гнев сменяются растерянностью. Какая я ведьма? Что с вами, дамочка? Грибов объелись неправильных? Я простая девчонка, студентка психфака! С немного поехавшей фазой, признаю, но уж колдовать я точно не умею!

Выговорить при этом ни единого слова не получается. Зато женщина тараторит все быстрее и бойчее:

— Пусть душа твоя в другом мире сгинет, этот мир навечно покинет… Пусть она в чужом мире витает и сюда возврата не знает…

Она говорит что-то еще, но я уже ничего не слышу — последние ее слова влепили в уши беруши. В глазах у меня все плывет. Самым крайним, заключительным воспоминанием становится болезненный клевок в ладонь. Ту самую, в которой сейчас лежат заколдованные часы. Наверно, Карлуша пытается стянуть с ладони часы, чтобы помочь… Мой милый, преданный мальчик… Слишком поздно… На этом из меня разом вытекает сознание и я погружаюсь в блаженную пустоту.

Глава 2

— Просыпайся! Лия, ты что, с креаками в облаках летаешь?

Голос низкий, мужской и совершенно незнакомый. Чей, интересно, и откуда ему известно мое имя? О каких креаках он говорит и где я вообще нахожусь? Для офиса слишком жарко. В бане? В Сахаре?

Разлепляю глаза и вижу перед собой парня лет двадцати пяти, сидящего на корточках, и с тревогой меня оглядывающего.

Русые волосы, жидкая, недавно отросшая бородка. Глаза непонятного, мутного оттенка, но c такими густыми, темными ресницами, что им позавидовала бы сама Элизабет Тейлор. Одет скромно, но необычно. Как в историческом фильме про простолюдинов. Не худой и не толстый. Не красивый, и не страшный. Ведь сильно оттопыренные уши — это не страшно, а всего лишь забавно. Вот посмотришь на такого — и через секунду уже не вспомнишь ничего, кроме ресниц, ушей и театрально-крестьянской одежды.