— Мне нужно знать, точно ли она рожала, — велел Давид.

Меня осматривают. Сейчас я максимально не принадлежу сама себе. В моей жизни много всякого дерьма было, но такого — никогда. Я чувствую себя вещью, у которой совершенно не прав. Со мной могут делать что угодно. Вот сейчас например УЗИ делают…

— Роды в анамнезе есть, — спокойно говорит доктор. — Родоразрешение путем кесарева сечения. Точную дату не назову, но судя по состоянию рубца на матке прошло пять-десять лет.

— Она может иметь детей?

Сейчас его голос напряжен, словно это имеет для него особое значение. Я закрываю глаза, но дистанцироваться от того, что происходит не выйдет — я по пояс обнажена, ноги мои разведены. Не буду сейчас плакать. Вот потом заберу Серёжку, уложу его спать, и тихонько ночью поплачу, чтобы не услышал.

— На первый взгляд репродуктивная система в норме, девушка здорова. Но я не взялся бы так утверждать, вопрос деликатный, требует дополнительных обследований.

— Похер, — резюмирует Давид. — Главное мы выяснили. Наша Слава любит врать, а вот сдохнуть совсем не боится.

Торопливо вытираю с живота и промежности липкий медицинский гель. Натягиваю одежду. Иду за Давидом. Возвращаемся тем же путем в его квартиру. Я надеюсь, что он уже перебесился, но нет. Тащит меня к той же батарее, щелкают наручники…

Садится напротив. Он пьян, я знаю. Но глаза совсем трезвыми кажутся, холодными, жестокими. Мне страшно, но я пытаюсь держать себя в руках.

— Пей, — говорит он и бутылку мне протягивает.

— Не хочу, — пытаюсь отказаться я. — Крепко…

— Пей, кому сказал! — кричит Давид. — Ты блядь, моя шлюха, и будешь делать все, что я скажу.

Провоцировать его страшно. Беру бутылку, делаю маленький глоток. Следом ещё один, подавляя рвотный спазм — очень крепко. Алкоголь обжигает горло, теплом скатывается в желудок, и становится немного легче. Третий глоток делаю добровольно, потом ставлю бутылку в сторону.

— Зачем ты лжешь? — спрашивает он.

— Просто хотела защитить своего ребёнка, — отвечаю я.

— Ложь! — кричит в ярости.

Думаю — ударит, сжалась, ожидая удара, но он сдержался.

— А помнишь, — вдруг удивил он. — Тогда, семь лет назад. Ты приехать должна была и не приехала. Я к тебе сам поехал. Зашёл, а у тебя кошка облезлая чужая, и ты ревешь, потому что её хозяин утопил котят, и мёртвых вместе с кошкой выкинул на помойку?

— Помню, — сухо отозвалась я."

"Именно так у меня появилась Матильда, сидела на помойке рядом с пакетом, в котором мёртвые котята. Этого мне не забыть.

— Ты так плакала… Я ездил, как дурак, искал котёнка, чтобы утешить кошку и тебя заодно. Нашёл. Ты ревела тогда, и улыбалась разом, глядя как чужой котенок сиську кошачью сосёт, а кошка урча его вылизывает. Было дело?

— Было, — снова согласилась я.