А она без любовника даже отца похоронить не может!

— Какого черта ты здесь делаешь? — вошел в лифт, прошибая Реутова тяжелым взглядом.

У него привычно даже мускул не дрогнул, только губы иронично кривились.

— Варна — курорт, — пожал плечами, опираясь на одну из панелей. — Что тебя удивляет?

Я морально сжал кулаки и стиснул булки. Сегодня не тот день, чтобы драться. Мне нужно научиться держать себя в руках. Я просто обязан. Может быть, потом. Вот чуть позже обязательно отпиздимся еще раз. Мне совершенно не нравился Реутов, как мужчина моей женщины, но он был мужиком. Этого я отрицать не мог.

— Я сейчас занят, но мы обязательно обсудим мое удивление чуть позже.

— Я весь в нетерпении, — Реутов вышел на пятом этаже. Я запомнил.

Отпевание покойного проходило в православной церкви. Здесь слава богу детей не было: собрались в основном друзья и интеллигенция, с которой, очевидно, Сергей Иванович поддерживал связи в добровольной эмиграции. Приехала родня Крамер из Мюнхена. Теща была бледной, тонкой, потерянной. Меня словно бы не замечала. Но отчего-то была уверенность, что это не из-за моего мудизма в отношении ее единственной дочери.

Просто она в прострации. Естественно, Сергей Иванович стал для нее всем миром. Дочь выросла, внуки бывали редко. А муж… Да, родной человек должен быть рядом. Я подумал о матери. Отец ушел к Динаре, а она теперь совсем одна. Вот тебе и уверенная старость рука об руку… И я ровным счетом ничего не мог сделать. Сам с душком. Яблочко от яблони. Единственное, что на моей совести и в моей власти — поддерживать мать и приезжать почаще.

Я повернулся и искоса взглянул на Полину. В черном маленьком платье, светлые волосы убраны назад и повязаны черным платком.

Взгляд пустой, глаза сухие. Она обнимала мать, поддерживала и оберегала. Еще год назад я был бы ее опорой: Полина смогла бы выплакаться на моем плече, а сейчас чувствовал, что не ждет меня. Даже не смотрит. Сепарировала от меня окончательно.

На кладбище двойняшек привезла моя мама. Здесь было много зелени, деревьев, широкие дорожки. Ухоженно, чисто, тихо. Только старая часть со склепами и старыми могилами, увитыми плющом, наводила какую-то оторопь. Но тоска и горе были везде.

Мы с Полиной стояли рядом. Дети жались к нам обоим.

Сын к матери. А Лиана крепко обнимала мою руку. Моя мама дала им по две гвоздики и примером показала, что нужно делать. Они не плакали. Мне кажется, они пока не до конца осознали. Но их присутствие было сдерживающим фактором. Мы все старались не напугать их, а значит, и сами не сорвемся в скорбную бездну. Все смогут поплакать дома в тишине, принять потерю.

Я искоса наблюдал за Полиной: глаза без слез, но так неестественно широко распахнуты, а губы искусны в кровь. Рука сама потянулась погладить ее по щеке.