Я к ним уже привыкла… — Вдруг взяла писателя за лацкан, шепотом спросила: — А сколько лет я уже сижу?

— Сказали, год.

— Боже, всего год… — В ее взгляде появилась осознанность, потом выступили слезы. — Год… Мне мучиться еще целых два года… Боже, я не вынесу!

— Я действительно постараюсь вам помочь, — серьезно повторил писатель.

— Не верю. Мне уже никто не поможет.

— Я переговорю с тюремным начальством. С городским головой.

— Пожалуйста, — Сонька не отпускала его. — Помогите. Мне надо увидеть моих девочек. Моих дочек. Больше я ничего не хочу — только увидеть их.

— Обещаю.

Дорошевич оставил женщину, махнул фотографу:

— Сделайте снимок на память!

Тот засуетился, Сонька, похоже, совсем пришла в себя, сориентировалась на аппарат, к ней с двух сторон тюремное начальство приставило трех дюжих мужиков, и фотограф закричал так громко, что дамы вздрогнули:

— Внимание! Снимаю!

Возникла яркая вспышка, ослепившая всех, и лишь Сонька смотрела в объектив спокойно и с достоинством.

* * *Пан Тобольский, опершись на трость, стоял неподалеку от тюремных ворот. Когда почтенные господа покидали тюрьму и готовились рассесться по поджидающим их каретам, он решительно направился к ним. Появление невесть откуда столь странного для этих мест господина не осталось незамеченным, компания придержала шаг, а писатель Дорошевич бросил главе города:

— Колоритный персонаж! Из ваших?

— Не похоже. У нас народ попроще.

Тобольский приблизился к Дорошевичу, галантно поклонился.

— Господин писатель?

— Совершенно верно, — ответил писатель. — С кем имею честь?

— Казимир Тобольский. В недавнем прошлом каторжанин.

В глазах московского гостя загорелся интерес.

— У вас ко мне дело?

— Конфиденциальный разговор. Если позволите, отойдем в сторонку.

Дорошевич бросил обществу извиняющийся взгляд и отошел в сторонку с экстравагантным просителем.

— Слушаю вас.

— В тюрьме вы виделись с Соней?

— С Сонькой Золотой Ручкой?

— Да-да. Как она?

Писатель хохотнул."

"— Странный вопрос, если учесть, что данное заведение никак не походит, скажем, на Ниццу. Плохо! Даже очень плохо. Она на грани безумия.

— По-прежнему в кандалах?

— В кандалах.

— Простите! — Пан Тобольский до такой степени разволновался, что на его глазах выступили слезы. — В таком состоянии она долго не проживет. Не можете ли вы походатайствовать перед тюремным начальством о более лояльном ее содержании. Ну, хотя бы об освобождении от кандалов.

— Именно об этом я и намерен сегодня поговорить. — Дорошевич внимательно посмотрел на мужчину. — А кем вы являетесь данной даме?

— Кем являюсь? — пожал тот плечами. — Даже не знаю, как ответить. Наверное, друг… Давний верный друг.