— Корни — самое главное, хоть у дерева, хоть у человека.

Я согласно кивнула головой и посмотрела вперёд на площадку перед церковью, где фашисты заставляли меня плясать под губную гармонику. На месте церкви торчали обугленные остатки брёвен, на обрушившихся балках боком приткнулся купол с обломанным крестом. У меня возникло чувство нереальности происходящего, как будто бы я оказалась в каком-то ином, фантастическом мире, где время повернуло вспять, в эпоху варваров.

Хотя почему вспять? Прямо сейчас, в эту самую минуту, люди в Германии снова переместились в эпоху варваров, и поступили так по собственной воле.

У них был выбор между добром и злом, но они решили убивать, разрушать и грабить. Даже церковь не пощадили, хотя говорят, что верующие. Мне стало горько от того, что церковь не выстояла, не спасла внутри себя шаги отца Макария, Гришеньки и всех тех, кто приходил сюда за горсткой надежды и веры. Это ничего, что я комсомолка. Значок, который лежал в сумочке с документами, не помешал мне вспомнить о бабе Лизе и её обещании молиться за меня.

Какое счастье, что есть Поля и баба Лиза, которые взяли меня за руку и вывели из полосы чёрного горя.

Я зажмурилась от благодарности к ним и дала себе слово на днях написать Полине письмо и рассказать о Вале и о том, как привольно дышится там, где больше нет немцев.

Я отвлеклась на крики, которые донеслись со стороны соседней улицы, и ко мне навстречу вылетела толпа разъярённых женщин. Я не сразу разглядела, что в середине живого кольца находится испуганный пожилой мужчина со связанными руками. На его небритых щеках влажно блестели дорожки от слёз. Одна из женщин подталкивала мужчину в спину острыми зубьями вил, и от каждого прикосновения он вздрагивал и судорожно подавался вперёд, до предела вытягивая шею.

Я перехватила молящий взгляд, полный беспредельного ужаса.

— За что вы его так?

Ближайшая ко мне женщина повернулась всем телом и яростно выкрикнула, будто выплюнула:

— Полицая изловили! В сельсовет сдавать ведём. В подполе у своей мамаши прятался. Может, слышала про отца Макария с пацанёнком? Так вот эта гадина того мальчика, Гришу, на расстрел уводила.

— Я не стрелял! Не стрелял! Чем хочешь клянусь — не стрелял! Меня заставили! Я не хотел!

Полицай замолк от тычка вил в спину, и по его подбородку потекла струйка крови от прикушенной губы.

От его жалкого вида становилось не по себе. Меня заколотило от воспоминаний, как я лежала на обочине, придавленная к земле сапогом полицая, и понимала, что моя жизнь подошла к концу. Если бы не Володя с Асланом, то такой же полицай оттащил бы меня к немцам и получил премию самогоном, салом и рейсхмарками, а потом бы пил, закусывал и хвастался перед другими, что сумел выслужиться.

Меня передёрнуло от отвращения.