Если в прошлый раз в Лапино я пробиралась по минному полю, то теперь наш полевой прачечный отряд двигался по дороге, отбитой у немцев с тяжёлыми боями. С высоты кузова вдаль простирались обочины с обгоревшей травой, покорёженная техника, сломанные деревья. На развилке у придорожного камня лежала убитая лошадь, а рядом валялись два трупа гитлеровцев в железных касках.

— Каски не спасли, — прокомментировала Илга и протяжно вздохнула: — Мечтаю, как мы войдём в Ригу! И пускай всё разрушено — новое выстроим, только бы без фашистов.

— А у нас в Харькове сейчас жара, — без всякой связи сказала Оксана.

 — Здесь тепло, а у нас жарко. На каштанах растут каштанчики — вот такие маленькие, как зелёные ежата. — Она показала фалангу мизинца.

— А я никогда не видела каштаны. У нас в Весьегонске каштаны не растут! — сквозь шум машины прокричала Ира с другого конца борта. Удивительно, как она сумела расслышать наш разговор.

— Приедешь ко мне после войны — увидишь, — пообещала Оксана. — И шелковицы поешь, и вареников с вишнями. А какой я умею борщ варить!

Проголодавшиеся девчонки переключились на разговор о еде, а я подумала, что в Лапино первым делом понесусь разыскивать Саню.

Обниму, расцелую. Ведь если бы не она, то не ехала бы я сейчас с девчатами в полуторке и не держала бы на коленях вещмешок с сухим пайком, а лежала в канаве с простреленной головой, без вести пропавшая.

Тут я вспомнила о мальчике Грише и стиснула кулаки от ярости: бить их надо! Бить! Бить и бить! Чтобы всю эту нечисть смести с нашей земли, чтобы никогда и никто больше не зарился на нашу землю, не совался к нам со своим поганым европейским порядком. Мы без них разберёмся, как нам жить дальше.

"

"Я отвернулась и стала смотреть на небо в шлейфе перистых облаков. Небо всегда прекрасно, будь оно хоть ясное, хоть пасмурное, хоть грозовое. Наверное, оно специально создано недосягаемо высоко, чтоб люди не могли раздавить красоту гусеницами танков и поджечь, как сосновую рощу, что дымно и жарко догорала позади нас длинными языками пламени.

* * *Старушка брела медленно, едва передвигая по дороге больными ногами, обутыми в огромные мужские калоши. Время от времени она останавливалась и опиралась на палку. Она шла туда, где несколько женщин с яростью отдирали от дома крепко прибитую вывеску комендатуры.

Посредине небольшой площади горел костёр с грудой табличек на немецком языке, и девочка-подросток подбрасывала в него стопки бумаг. Она держала их так, как держала бы ядовитую гадину, и становилось ясно, что жителям не терпится уничтожить любое напоминание о проклятых фашистах.

— Стоп-стоп-стоп, бабоньки! — С подрулившего «газика» соскочил майор в помятой форме. Тот самый, что отправлял меня в разведку. — Этак вы всю секретную документацию сожжёте.