Первые же глотки стали успокаивать раздражение в горле, которое начало болеть еще раньше, когда она в первый раз закричала в главном зале. Теперь придется платить за собственную несдержанность.

— Я тоже не жалею, что женился на тебе, Эвелин.

Ее глаза распахнулись. Она не ждала такого признания. Сама Эвелин заговорила об этом только для того, чтобы Грэм знал о ее отношении, и не рассчитывала, что он ответит тем же. Но его слова принесли ей облегчение и вызвали в душе признательность. А вдруг… вдруг у них все же получится такой брак, как у ее родителей?

— Не думаю, что наша супружеская жизнь будет легкой.

Мы оба знаем, что наши семьи враждуют. Мое отношение к твоей родне не изменится. Я говорю это не для того, чтобы тебя обидеть. Говорю потому, что не буду тебе лгать.

Эвелин сглотнула, но не отвела глаз от его губ, чтобы не пропустить ни одного слова, пусть даже эти слова причиняли ей боль.

— Но я не сожалею о союзе, который был нам навязан. — Он нежно коснулся ее щеки. — Я сумею защитить тебя, Эвелин. И не позволю своим родственникам обижать тебя. И унижать тоже не позволю. Теперь надо решить, что мы им скажем.

У тебя больше нет причин жить в уединении, хранить тайну, прятаться в тени. Здесь Йен Макхью не может причинить тебе вреда.

Рука, держащая кубок, дрогнула.

Грэм осторожно забрал его у Эвелин и поставил на пол рядом с кроватью. Потом взял в руки обе ее ладони и нежно сжал, как будто этим жестом предлагал ей свою поддержку.

— Они, конечно, до сих пор считают меня полоумной, — прошептала Эвелин. — Да я и правда не совсем нормальна.

Грэм помрачнел.

— Ты в этом не виновата. С тобой произошел несчастный случай, из-за которого ты тяжело заболела.

Ты можешь говорить, понимаешь, что говорят другие. Можешь делать все, на что способна нормальная девушка. Единственная разница в том, что ты не слышишь. Это не делает тебя глупее. И любой, кто заявит, что это не так, будет иметь дело со мной.

У Эвелин потеплело в груди. Невероятное облегчение заполнило всю ее душу. Она улыбнулась. Ей пришлось столько времени жить в страхе перед разоблачением, с ощущением вины за обман, и теперь всему этому пришел конец.

Грэм предлагал ей свободу, столь милую ее сердцу. Свободу от ощущения неполноценности, пусть даже вина за это лежала на ней самой.

Теперь у нее будет нормальная, лишенная страха жизнь. Ей больше никогда не придется страшиться Йена Макхью.

— Если ты считаешь, что надо сообщить правду людям твоего клана, я не возражаю, — сказала Эвелин. — Может быть, они поймут, что иногда я не отвечаю не потому, что презираю их, а потому, что не слышу, как ко мне обратились.

Ее голос завораживал Грэма. Конечно, он звучал несколько непривычно, но ему эти звуки казались музыкой.