А дети ее ненавидят, потому что при каждом их визите она напоминает, что они неблагодарные детдомовские свиньи, и пусть бы лучше они тысячу раз утонули в море, а ее родной мальчик остался жив. От всех подарков, что дети ей привозят, она оскорбляется, потому что ждет от них совершенно другого. И они стараются уехать по возможности быстрее, так как выносить ее долго, уверяю вас, совершенно невозможно.

— Я могу их понять, — тихо сказала Даша. — И ее тоже.

— Так вот это и есть самое печальное, — грустно произнес Боровицкий, поднимаясь со скамейки и протягивая ей руку. — Что всех можно понять. Всех можно понять…

Главный врач пансионата стоял у раскрытого окна и смотрел на странную пару, идущую по дорожке в сторону пруда, — высокого элегантного седого старика с белыми усами и молодую женщину, тоже худую и светловолосую. Их легко было принять за отца и дочь, но главный врач знал, что никакой дочери у Боровицкого нет. Интересно, кто же она такая? И доктор точно знал, что интересно не ему одному.

Другой человек тоже смотрел на женщину и старика, прислушиваясь к своим внутренним голосам. «Ты понимаешь, что нужно сделать это как можно скорее?» — спрашивал один голос. «Понимаю, понимаю», — соглашался второй. «Потом может быть слишком поздно, и даже, может быть, поздно уже сейчас, иначе зачем бы они пришли вместе?» — настаивал первый голос. «Ты не беспокойся, — мягко говорил второй, — мы все успеем».

И человек знал, что он действительно успеет. В первый раз было сложно — приходилось все тщательно продумывать, выстраивать, готовиться… Да, а еще терпеть, терпеть долгое время, терпеть мучительно, хотя вообще-то терпения у него было в избытке. Ему припомнилось, как он стоял, затаив дыхание, на лестничной клетке и ждал, когда выйдет жертва. И как двумя минутами позже он прислушивался к отчаянному, дикому крику того, другого, раскачивающегося над разбитым, изуродованным от удара телом.

Но миг его торжества был не тогда, вовсе нет. Миг его торжества настал в тот момент, когда, сидя на жестком стуле в зале суда и глядя на такое знакомое лицо, он услышал слова: «Это я ее убил. Я».

Сейчас не будет такого торжества — но не будет и такой подготовки. Она не понадобится, поскольку жертва пришла сама. «И останется здесь», — сказал голос. Правда, человек не разобрал, который именно. В конце концов, неважно. Главное, что голос был прав.

— А кто там, у окна? — покосилась Даша в сторону пансионата. — Там какой-то мужчина стоит и смотрит, по-моему, на нас. Может быть, ему не нравится, что чужие на территории?

— Нет-нет, Дарья Андреевна, — успокоил ее Боровицкий. — Это, должно быть, местный врач… Вот с именем его у меня всегда случается дурацкая оказия: я его путаю.