И девочку он помнил. То есть опять-таки помнил, что в библиотеке сидела рядом со стеллажами какая-то девочка, читала или рисовала. Что это была за девочка, как она хотя бы выглядела, не отпечаталось в его памяти совершенно. Нет, что-то отпечаталось – у нее, кажется, коса была длинная, и кончик косы был вымазан в красках.

– Вы не только читали, – сказал Александр. – Рисовали еще."

"– Да, правда, – кивнула Варя. И вдруг, непонятно почему, добавила: – Какой же он был страшный!

– Кто? – не понял Александр.

– Медведь. Господи, как же он шел… Так ни люди не ходят, никто.

Я пошевелиться не могла! Он бы меня убил…

Александр и забыл уже про медведя. А она, выходит, помнила все время, и не просто помнила – это воспоминание сидело в ней как стальная зазубрина, которая не может выйти сама, потому что зацепилась слишком крепко.

– Разве вы пошевелиться не могли? – Александр пожал плечами так, словно ничего особенного во всем, что с ней случилось, не видел. – Очень даже вы шевелились. Платок в него бросили, на дерево полезли.

Оба эти действия были на редкость бестолковыми: платок лишь раздразнил зверя, а по деревьям он лазил гораздо лучше, чем Варя.

Но напоминать ей о ее бестолковости Александр не стал. Ей и без того хватило. Да и какой толковости можно было ожидать от насмерть перепуганной женщины, встретившей ночью в зимнем лесу шатуна? Неизвестно еще, что он сам стал бы делать на ее месте и без оружия. Ну, он-то ладно, придумал бы что-нибудь, а вот ее следовало срочно отвлечь от пугающих воспоминаний.

– Набрали воды? – спросил Александр. Варя кивнула. – Пойдемте.

– Да-да, – спохватилась она. – Я вас и так отвлекла.

– Ни от чего вы меня не отвлекли, – пожал плечами Александр.

 – Просто я думаю, нам стоит отметить Крещенье. У Пушкина, помнится, в крещенский вечерок девушки гадали, – улыбнулся он. – За ворота башмачок, сняв с ноги, бросали. – И, вспомнив, как беспомощно соскользнули с ее ног валенки, когда она сидела на дереве, поспешно добавил: – Но башмачки бросать мы не будем.

Она посмотрела на него удивленно, потом улыбнулась тоже.

– Это не совсем у Пушкина, – сказала Варя. – Просто у него в «Евгении Онегине» эпиграф такой. Не помню, к которой главе.

– Ну, неважно. Пойдемте, Варя, пойдемте выпьем.

Я уж всяко не страшнее медведя.

Глава 19

– Знаете, я думаю, для Джотто это стало совсем неважно.

Варя поднесла руки к огню. Странно, что ей до сих пор было холодно: щеки ее горели таким румянцем, словно жар у нее внутри был сильнее даже, чем жар камина.

– Так и не согрелись? – спросил Александр. – Глотните-ка еще виски.

– Спасибо, я согрелась, – сказала Варя, поспешно убирая руки от огня, как будто было что-то стыдное в том, что она никак не могла согреться. – Это я… так просто.