– Полночь-то наступила уже. Источники вод освятились, или что там с ними сделалось.

Они вышли на поляну к роднику, спустились на деревянный настил над озерцом. Александр поднял с настила ковш, который бросил, когда услышал крик в лесу. Ковш вмерз в мокрые доски. Александру приятны были простые действия, которые он совершал одно за другим: оторвать ковш ото льда, зачерпнуть из родника воды, плеснуть ее себе в лицо, вздрогнув от счастливого холода… Женщина тихо стояла у него за спиной и смотрела, как он делает все это.

– Давайте вашу фляжку, – сказал он. – Я вам воды наберу.

Или вы сами хотите?

– Я сама.

Деревья темным кругом обступали родниковую поляну. Чуть слышно шумела вода, переливаясь из родника в ковш, из ковша в деревянную флягу.

– Попейте. – Она протянула Александру полный ковш. – Будете?

– Да."

"От ледяной воды, от которой покалывало щеки, теперь заломило зубы. Счастье, которое он чувствовал без причины, от этого лишь усилилось.

– Спасибо.

Ему жалко было выплескивать оставшуюся воду. Он вернул ей ковш, и она допила его до дна большими глотками.

– Я не простужусь, – сказала она, поймав его удивленный взгляд.

 – Я привыкла. Да в крещенскую ночь и невозможно ведь простудиться.

Он хотел сказать, что это всего лишь легенда, такая же красивая, как про источники вод, а вообще-то еще как можно простудиться, если залпом пить на морозе ледяную воду, – но не успел всего этого сказать.

Поляна вдруг озарилась ярким, с неба идущим светом. Александр вскинул голову.

Небо играло всеми красками спектра, и все эти краски сверкали до изумления, до оторопи ярко. За все годы, прожитые в Заполярье, Александр никогда не видел такого многоцветного северного сияния.

Обычно оно переливалось только синевой и зеленью, а тут вдруг…

И тут вдруг он почувствовал, что это сверканье, сиянье, это ликующее многоцветье освещает не темное полярное небо, а его самого. Его самого – его сознание, которое совсем недавно было разъятым, осколочным, его душу, которая пребывала в смуте и смятении. Все это озарилось мгновенным небесным огнем, который каким-то необъяснимым образом проник ему внутрь.

Он понимал теперь, какое чувство было на лицах солдат, снятых на старой военной фотографии, и его отца тоже, и что чувствовала мама, когда сидела рядом с суровым майором в весеннем монастырском саду, и почему блестели Верины глаза, когда она смотрела на мужчину, которого совсем недавно не было ведь в ее жизни, совсем не было, и который вдруг стал в ее жизни главным… Все эти разрозненные вспышки жизни разом соединились в его душе и наполнили ее до краев той великой полнотою, без которой жизнь не имеет смысла.

Он по-прежнему не умел назвать это чувство. Но это было ему теперь и не нужно.