– Суд будет, когда ваше грешное дыхание остановится; будете отвечать по полной, и соврать вам не удастся, тогда, может, судья вас и помилует, и вы уже не вернетесь к нам. А пока чувствуйте себя как дома, кормить вас мы не обязаны, но нам бы хотелось, чтобы вы задержались у нас как можно дольше. – Он злобно улыбнулся, не показывая зубов, и повернулся в сторону выхода.

– Ублюдок! Куда ты собрался, а ну, стой! – Я схватил его за пиджак, просунув руку через решетку и совершенно позабыв об опасности поражения током, но и в этот раз разряд не поразил меня, как и его.

Он явно не ожидал такого поворота событий.

Я дернул его к себе что было сил, он ударился головой прямо о железо, кровь из рассеченного лба моментально окропила пол. Он попытался освободиться, дергался и извивался, как пойманная на крючок рыбешка, но я вцепился мертвой хваткой.

– Отпусти, сука! Опусти меня! – хрипел он из-за того, что пиджак сдавил ему горло.

Наконец он высвободился и отпрыгнул к противоположной стене. Немного отдышавшись и прокашлявшись, он закричал:

– Охрана!!! Охрану сюда, живо!!!

Я быстро вернулся в центр камеры, не выпуская из рук свой трофей, и начал шарить по карманам в надежде найти ключи, но их там не было.

Тогда я швырнул пиджак под кровать. В коридоре послышались быстрые шаги.

Нужно было скорее что-то решать. От волнения перед глазами летали черные точки, мысли путались, не желая собираться хоть в какой-то незначительный план действий; от безысходности я снова начал отламывать ножку от кровати. Упираясь ногой и дергая изо всех сил, я чувствовал, что она вот-вот поддастся, и она поддалась, но было слишком поздно.

В камере уже находились трое, и один из них ударом заставил меня упасть на колени.

Раз за разом штыри опускались на мое тело, причиняя мне сильную боль, которую я не знал до этого дня. Меня никогда раньше не лупили железом, я вспомнил, как отец порол меня ремнем, вспомнил школьные драки, даже как однажды упал зимой на бетонную лестницу, но ничто из этого никогда не сравнится с тем, что я чувствовал сегодня. Я не кричал, лишь иногда взвывал от боли и громко выпускал воздух, когда было особенно больно. Все это происходило не больше тридцати секунд, но это была целая вечность. Нет, мне не переломали ноги и руки, то же самое с ребрами, ну разве что одно, потому как дышать мне после этого было очень неприятно. Они не стали запихивать мне в уши раскаленный металл, а все потому, что раздался голос заместителя тюрьмы:

– Хватит! Достаточно ему на сегодня!

Я лежал на полу в позе эмбриона, с закрытыми глазами, боясь пошевелиться. Во рту накопилось немало крови, которая уже выливалась наружу.

Камера закрылась, и звук шагов постепенно начал отдаляться.

Я плакал от боли, от ощущения полного бессилия, от страха.