Я не обращал внимания; было слишком много того, о чем нужно подумать. Тело лихорадило, как стиральную машину на легком отжиме, голова раскалилась так, что на ней можно было приготовить глазунью. Меня тошнило, я чувствовал, что сердце бьется как-то странно, становилось тяжело дышать.

«Так вот как все закончится? Прямо тут? Никаких седых волос, пенсии в три копейки, детей, внуков по субботам? Мы, конечно, не планировали детей прямо сейчас, но мне всегда казалось, что этот «счастливый день» не за горами. Вот встану на ноги, купим двушку, буду ездить на новенькой Kia, и тогда… Зачем я такой Алине? Уже лет пять, как дурак, скитаюсь по всем этим стройкам, гаражам, тюрьмам.

Вечное «скоро все наладится», «кажется, у меня наклевывается хороший заказ», «ну и ладно, подумаешь, как будто раньше не справлялись».

От всех этих мыслей становилось только хуже. Я и сам не заметил, как меня вырубило. Но поспать мне не удалось, в коридоре снова зазвонил проклятый телефон.

– Алло, – раздался незнакомый мне голос.

Я открыл глаза. В этой беспощадной тишине сложно не услышать даже собственное дыхание, не то что чьи-то шаги. Если кто-то ходил на цыпочках, но я готов поклясться, что никто не приближался к аппарату.

Откуда тогда взялось это «алло»?

– Да, седьмая камера, хо-ро-шо. – Мне показалось, что говорил ребенок. Уж больно тонкий был голосок, но это невозможно.

Кряхтя от боли, как старый дед, я сменил горизонтальное положение на сидячее и попытался встать. Стены вдруг поплыли, смешались в однородную серую массу без граней; я протер глаза, но ничего не изменилось. Послышался звук открывающегося замка, я снова посмотрел в сторону выхода, картинка восстановилась, мир имел очертания, и кто-то открыл калитку.

Собравшись с силами и превозмогая дикую боль, я все-таки встал на ноги и сделал первый шаг в сторону выхода. Все вокруг задергалось, затряслось.

«Что, что такое?»

Потолок, стены, пол замигали, они то обесцвечивались, то снова обретали свои депрессивные краски, то становились кислотно-яркими.

Кажется, я сходил с ума. В коридоре повесили трубку. Я посмотрел в сторону решетки, она была так далеко, словно камеру вытянули метров на пятьдесят.

Прямо за открытой дверью кто-то стоял, черный силуэт, напоминающий человеческую тень.

Он смотрел на меня, молча призывал к себе, и я, завороженный, двинулся в его сторону.

Ноги не слушались, в ботинки словно налили бетон, с каждым шагом становилось все тяжелее их поднимать, но одновременно с этим становилось легче самому. Чем ближе я был к выходу, тем лучше чувствовал себя. Между мной и силуэтом возник барьер, магнитное поле или что-то в этом роде, что затрудняло мои движения, не хотело пускать. Я двигался, как при замедленной съемке, разрывая невидимые ремни, тянущие обратно к боли.