Я не хотел тебе лгать. Ты мне всегда очень нравилась.

— Вот почему ты так боялся, что я забеременею. Чтобы не было якорей.

— Когда ты забеременела, я в глубине души обрадовался. Как будто бы решение было принято само собой, и мне больше не нужно было тебя оставлять. Я ломал голову над новым планом, как нам жить втроем, и отвести от тебя возможные удары недоброжелателей Алтая, плюс меня вот-вот должны были посадить, после сделки на полтора лярда. Эти люди бы не оставили в покое. Но у нас с тобой случилась беда.

— Мне было так плохо, — выпаливаю я с горечью, следом опускаю глаза.

Сердце снова разбивается, это тяжелые воспоминания. Я словно мысленно касаюсь того вакуума, в котором заперла себя после срыва.

Он говорит вполголоса:

— Я помню, малышка.

После чего становится тихо. Дети сладко сопят, машина плавно движется вперед. Пейзажи вокруг — чудесные, и мы делаем вид, что любуемся.

Давид снова замкнулся, и я догадываюсь, что последней фразой заглушила его порыв делиться. Мы ведь так и не пережили потерю. Оба тогда словно замерли. Травмированные дети выросли физически, но в душе остались незрелыми. Для других — черствыми, равнодушными, даже жестокими.

Но когда боль добралась до наших сердец, когда коснулась живого, красного, мягкого, мы впали в агонию, и, как и в детстве, отвернулись от всех. Даже друг от друга."

"Он тогда старался. Я помню, что старался. Какую бы дичь я ни творила, он был рядом и защищал, он постоянно был рядом, смотрел в глаза как побитая собака, но бесил своим присутствием, потому что был причиной боли. Я не смогла тогда, не справилась. Я себя жалела так же сильно, как в детстве. Никому ненужная сиротка. Но я была нужной, ему была необходимой.

А он… он из детского дома, бывший боец черепах, бандит. Он… Даже самому чуткому и долюбленному парню было бы сложно тогда справиться. Давид устранился.

— В моем кольце больше карат? — спрашиваю я, быстро вытерев глаза и заставляя себя казаться меркантильной.

Иначе просто обниму его. Потому что к черту все. Я так по нему скучала!! И он, мать вашу, жив! Мой Адам жив!

— Что? — спрашивает он.

— В моем кольце больше карат, чем в кольце Венеры?

Он усмехается с налетом самодовольства. На этой почве чувствует себя увереннее.

Я знаю, что его язык любви — язык денег. И хочу вырулить на эту тему, более безопасную.

— Разумеется, — говорит он.

Мы переглядываемся, и я говорю ему:

— Ты был не виноват. Ты делал, что мог, и не был виноват. Я все равно злилась, но я тебя простила.

— Это мой грех, — говорит он.

— Уже нет.

Он оглядывается на пацанов.

— Я пиздец как по тебе скучал. Меня, блин, ломало, Радка, по тебе, каждую гребаную минуту. Эта жуткая подстава смерти, потом операция, восстановление. Одиночество и понимание, что все.