Лежа на неудобных стульях, наблюдаю за тем, как за окном становится все светлее и светлее. Затекшее тело слушается с трудом, но я заставляю себя сесть, как только слышу эхо быстрых энергичных шагов где-то поблизости.

Это врач. Хирург. Он выглядит усталым, и прощает мне мою заторможенность, спрашивая без прелюдий:

— Огнестрельный ваш?

— Да… — отвечаю сухим ломким голосом.

— Мы достали пулю. Прооперировали диафрагму…

— Он жив? — спрашиваю шершаво.

— Пока в коме, но она искусственная. Мы разбудим его, когда он стабилизируется. Точнее, если стабилизируется. Будет он жить или нет, узнаем, думаю, сегодня к вечеру…

Впитывая каждое сказанное слово, я отправляю “если” в ту шкатулку, где храню самые ненавистные для себя слова.

Те слова, горький вкус которых когда-то успела сполна прочувствовать.

“Ожидание”, “неизвестность”, “если”.

Выстроившись в моей голове друг за другом, они образуют порядок, который, знаю, перекроит мою жизнь во второй раз, только в этот раз прежней я не стану уже никогда…

Глава 45

Маша

Два дня спустя

— Привет, — Чернышов выпрямляется в глубоком кожаном кресле. — Проходи, садись.

"

"Он указывает рукой на ряд свободных стульев вдоль длинного стола, примыкающего к его рабочему. В кабинете мэра светло. Даже слишком. Свет режет мне по глазам, ноги тяжелые, в висках навязчивый стук. Я не спала, кажется, пару дней, и сейчас не уснула бы, слишком болит голова.

Занимаю предложенный мне стул, выдерживая на себе полный соображений взгляд нашего мэра.

Мне никогда не приходилось так откровенно о чем-то “просить”, как собираюсь сделать это сейчас. Даже несмотря на то, что Руслан знает, зачем я пришла, ни единым жестом не демонстрирует превосходство.

Наверное, его “просят” о чем-то слишком часто, чтобы испытывать по этому поводу эмоции, а мои комом стоят в горле.

— Привет, — произношу еле слышно.

У них с Олей секретов нет. Мою просьбу она ему уже передала, как и всю ситуацию в целом, поэтому, усевшись на стул, готовлюсь услышать то, что, судя по всему, висит у него на языке.

— Знаешь, — говорит Руслан. — Мне казалось, я уже разучился удивляться, но, слава богу, выяснилось, что нет.

— Я очень рада…

— Маша… — вздыхает и трет ладонями лицо. — Чего ты хочешь?

Положив на колени руки, смотрю на них.

Мне кажется, будто на плечах лежит тяжелый мешок, так тяжело их расправить.

— Меня к нему не пускают. Ничего не рассказывают. Я… Хочу получать информацию о его состоянии. Хочу его увидеть…

Все, что я знаю — он пережил эти дни, и его состояние тяжелое.

Это невыносимо…

— Он в реанимации, — сообщает Чернышов. — Туда никого не пускают.

— Не говори, что для тебя это проблема, — смотрю на него исподлобья.

— Послушай, — ослабляет он галстук. — Мы прославились на всю страну.