Прародитель был ласков, но ни это, ни его нелепый облик и голос, иногда переходящий в карканье, не могли скрыть силы и величия.

— Не считай меня всемогущим, птенец. Моих сил едва хватало, чтобы все это время прикрывать вас от взглядов местных богов и держать защиту, — величественно проскрипел Корвин, в этот момент едкостью опять напомнив Алине Макса. — Я бы и не стал рисковать, растрачивая оставшиеся крохи своей стихии, но иначе ты бы умер там, в море у Лакшии. Для того чтобы спасти тебя, я пожертвовал устойчивостью щита и защитой других детей моих.

С тех пор он и стал проседать. Маленькой красной пташке я уже ничем не мог помочь, кроме как поговорить с ней во сне; я надеялся, что смогу еще обратиться к ней, но после сил не хватило и на это. Как и на то, чтобы подсобить вам в твердыне. Я слаб, — каркнул он устало, показавшись вдруг маленьким и печальным, и сомнарис, ластящийся к нему, ткнулся еще раз под крыло, словно в утешение, и скрылся в пещере. — Слаб. У меня мало времени, а для того, что я задумал, мне придется снова взять виты этого мира и удержаться, чтобы не уничтожить его.

— Прости за дерзость, — сдержанно произнес профессор, выпрямляясь.

— Не будь ты дерзок, ты не смог бы провести ее сюда, — по-отечески усмехнулся ворон.

— Но ты ведь знаешь, зачем мы пришли, великий? — спросил Тротт. Пятая Рудлог прижалась к его плечу, застенчиво рассматривая бога.

— Знаю, как и все ваши вопросы; на все вы получите ответ, — проговорил Корвин, вновь сжимая принцессу морозными тисками своего голоса. — Но сейчас прервемся: помню я с человеческой жизни, что долгие разговоры лучше вести, вкушая пищу, а тела людей хрупки.

Вам нужно отдохнуть и согреться.

Он распахнул крылья и мягко взмыл в воздух, и вокруг него, очертив птичий контур как на негативе, засияло черное солнце, полное леденящей тьмы. Алина, лишь на мгновение заглянув в нее, содрогнулась от ужаса и зажмурилась — показалось ей, что смотрит она в бездну, в которой нет ни света, ни цвета, ни жизни, и если посмотреть еще секунду, бездна эта поглотит ее, не оставив ни имени, ни памяти.

Пальцы Тротта сжали ее руку — и принцесса открыла глаза.

Из слепящей тьмы соткался старик — высокий, горделивый и стройный. Он напоминал бы странствующего мудреца, если бы не широкие плечи воина, большие ладони и величественная осанка. На бледном узком лице выделялся крупный нос и хищные, необычно круглые зеленые глаза.

""Точно совиные, — подумала Алинка, — или вороньи"".

Длинные черные волосы его были припылены сединой, брови, идущие вразлет как крылья, тоже были седыми. Из груди сквозь темные одежды сочился свет, очерчивая контуры раны.