Поохав, посокрушавшись, несмело потрепав Ваньку по плечу, отчим осторожно вынул из кармана куртки бутылочку домашней наливки, из другого – граненый стакан. Забулькало так, что казалось, слышно в большом актовом зале, временно переоборудованном в зал суда. Сержант потянул носом, забеспокоился:

– Э-э! Вы там чего?

– Одну граммулечку, товарищ милиционер! Совсем капельку! Когда ему еще придется выпить?

– Парень, у меня проблем из-за тебя не будет? – понизив голос, спросил конвоир. – Я же все понимаю, но…

Ванька честно помотал головой. Какие проблемы? Его собираются посадить – вон даже отчим в этом уверен. Успокоить нервы – самое время. А что для русского человека является самым лучшим успокоительным?

– Ладно, если немножко – выпей. Только отвернись, что ли! Увидит кто…

Наливка была дедовской – вернее, по рецепту деда. Делала-то наверняка мать. Пахла она медом, красной смородиной, пшеницей – в общем, домом. Ванька махнул стакан и принялся вытирать слезы. Хоть и не очень крепкой была наливка, а пришлось сказать, что шибко крепкая.

В зале суда не было клетушки, в которых, как показывали в фильмах и в передаче «Человек и закон», сидят подсудимые до оглашения приговора. Была табуретка, поставленная особняком, так, чтобы с любого места было Ваньку видно. Позади табуретки застыл конвоир. Первое время, пока судья вслух зачитывал материалы дела, обвиняемый смотрел только на ноги сидящих в первом ряду зрителей. Обувь у всех была грязная, а кое у кого – в кровавых пятнах от раздавленной брусники. Ваньке очень хотелось под дождь – вымокнуть, перепачкаться в грязи, попробовать эту чертову бруснику на вкус, сделать еще кучу ненужных мелких дел, лишь бы не торчать здесь, у всех на виду, лишь бы не слышать слова обвинения.

Потом он поднял голову. Возле прохода сидел «цыган» с загипсованной рукой. Серая глаженая рубашка, галстук. Между бородой и усами – самодовольная усмешка.

Кровь бросилась в лицо, наливка ударила в голову, обостренное чувство справедливости подхватило Ваньку с места.

– Уважаемые товарищи советские судьи! – закричал он, простирая руку. – Граждане! Ежели я сижу тут, то почему же он сидит там? Ведь нож-то у него был! У него был нож, не у меня!

Тяжелые лапы милиционера опустились сзади на плечи, придавили, пригвоздили к табуретке. Судья стучал молоточком и что-то строго выговаривал, в зале радостно галдели, но среди всего этого шума Ванька ясно услышал слова «цыгана»:

– Я же еще тогда сказал тебе: сиди там, говно!

Ванька, почти не напрягаясь, таскал на одном плече трехпудовые мешки с цементом. Пятипудовый мешок с картошкой запросто нес на горбу. Однажды бабку Феклу из погреба вытянул, когда она туда свалилась и ногу вывихнула, – а бабка Фекла, почитай, пудов десять весила.