А теперь вовсе стал главным, слова ему поперек не скажи. Эх…

– Он тебя выгоняет, что ли? – участливо спросил Алексей.

– Пока нет. В самой-то пивной женскую прислугу держать запрещается. Только в доме… Недайхлеб говорит, в кухарки могу пойти к владельцу или по дому убираться. Но это пока так. А потом я ему на что?

– «Пока» долго не протянется, Пелагея. Сожитель твой не просто в канале утонул. Его туда уже мертвого бросили. Убили и бросили.

Баба вскрикнула:

– Что вы говорите? А околоточный нам сказал, что несчастный случай по пьяному делу! То-то я…

На этих словах Кончикова прикусила язык и замолчала.

– О чем ты? Говори как на духу, что сейчас на ум пришло!

– Это, ваше высокоблагородие, бабская глупость и ничего другого. Вы лучше у Парамона Антоныча спросите, он лучше меня рассудит.

Алексей вперил в свидетельницу строгий взгляд и добавил в голосе суровости:

– Крутишь? И не стыдно тебе, христианке? Твоего сожителя, почти что супруга, лютой смертью казнили. А ты покрываешь? А ну говори, как есть, иначе в тюрьме сгною! Пойдешь под суд как укрывательница. Пять лет каторги!

Баба окончательно смешалась.

Лыков не собирался останавливаться:

– Если боишься Недайхлеба, то зря. Я его арестую и склоню к признанию, все улики против него говорят. Он ведь решил завладеть заведением? Через подставного покупателя. А Осташков продавать не хотел. Верно?

Эта догадка пришла в голову сыщику еще в Четвертой роте, и сейчас он высказал ее вслух. Пелагея молчала.

– Ну? Не бойся, из тюрьмы Парамон тебе уже ничего не сделает.

– Так другие сделают! – всхлипнула женщина. – Нет, ничего я не знаю, отпустите меня домой.

– Домой? Да это не твой дом.

Ты там жила на птичьих правах. А теперь на улицу пойдешь. Эти же душегубы при портерной останутся. Еще христианка…

Тут баба всхлипнула и вдруг стала говорить.

По ее словам, Осташков действительно не собирался продавать заведение. Более того, даже хотел прикупить новое. Вторую портерную, которая располагалась где-то на Песках. Он ездил туда смотреть, приценивался и склонялся к покупке. Идея его была послать в новоприобретенное заведение Недайхлеба, а здесь встать за прилавок самому. Это очень не нравилось буфетчику, который мнил себя умнее и оборотистее хозяина.

Парамон спорил с Архипом и утверждал, что новая портерная потребует большого отвлечения капиталов. Она окупит себя через годы, если вообще будет приносить доход. Наконец буфетчик предложил хозяину лично переехать на Пески, а это заведение продать его приятелю, торговцу яичным товаром. Но тот не согласился, более того, окончательно решился на покупку. За день до смерти Осташков взял из конторы почти все свои свободные деньги – восемь тысяч рублей серебром – и поехал торговаться.