Барнеби сразу же углубился в самую чащу; Трой, все еще ощущавший на себе воздействие картины, старался не отставать, то и дело запинаясь о сучки и корни.

Барнеби вертелся и крутился, поворачивал, возвращался по своим следам и поворачивал опять. Наматывая круги по лесу, он мог думать только об одном: слишком поздно, слишком поздно, а неумолимые секунды утекали сквозь пальцы как серебристый песок. Перед глазами у него мелькали образы: телеэкран с цифрами в уголке, ведущими отчет долей секунды быстрее, чем способен уловить глаз; ряд вычислительных машин и гнусавый механический голос, проговаривающий: пять, четыре, три, два, один, ноль; песочные часы с последними песчинками, еще остающимися в верхней половине. И поверх всего этого они с Троем, расслабляющиеся в «Медном чайнике». Закуска, основное блюдо. Сыр, печенье, пудинг… Кофе. Налить еще, сэр? Конечно, почему нет. Мы никуда не спешим. В нашем распоряжении теперь все земное время.

Где же это чертово место? Он попытался воскресить в памяти какие-нибудь особые приметы. Ориентиры на местности. Но не мог вспомнить ничего, кроме проклятой орхидеи-призрака, с которой все и началось, и палки с красной ленточкой, которую наверняка много дней назад выдернули. Ничего, что могло бы ему сейчас помочь.

Вот дьявол, эти мясистые грибные зонтики на толстом древесном стволе он точно уже видел. Так выходит, он носится по лесу кругами. Барнеби остановился, едва заметив краем глаза Троя, шумно затормозившего рядом. Только теперь он осознал, что сердце терзает мучительная боль. Что куртка почернела от пота и вся изодрана, точно так же, как и кожа на лице, колючими плетями ежевики. Что он хватает ртом воздух, словно утопающий. Он немного постоял не шевелясь, пытаясь заставить себя успокоиться и поразмыслить трезво.

И тогда он увидел чемерицу и понял, почему грибные зонтики выглядят знакомыми. В нескольких футах от него был тот самый экран из переплетающихся веток. Он прошел вдоль него, почти неслышно ступая по толстой лесной подстилке, и вышел на край поляны.

Она расстилалась перед ним — довольно большой кусок земли был вытоптан, колокольчики и папоротники смяты и поломаны. Кэтрин Лэйси лежала в объятиях своего любовника. Они прижимались друг к другу, словно дети, потерявшиеся в дикой чаще. Рядом с его безжизненной рукой валялся одинокий стакан. На ней было свадебное платье — водопад тугих атласных складок, и фата, прикрепленная к венку из диких цветов. Тонкая ткань фаты, богато расшитая жемчугом и стразами, струилась, словно пытаясь раствориться в лесном сумраке. Поразительная красота Кэтрин не померкла даже после ее смерти.