Самое жуткое — это беспомощность.

— На выход, — меня разбудил надзиратель, когда я под утро провалился в тяжелое забытье, держа руку на ее фотографии.

— Чего? Что?

— За мной! — скомандовал и показал на двери.

— Какого хрена? — огрызаюсь.

Мне снился сон, где я почти поймал свою голубку. А реальность снова больно ударила безысходностью.

Еще эта непонятная спешка с утра. Куда меня ведут? Зачем?

Иду за надзирателем по коридорам. Раздражение нарастает. Тревоги нет.

Мы выходим из тюремного корпуса, сворачиваем в сторону, к маленькому зданию, куда нам заключенным вход строго запрещен.

Надзиратель молча открывает одну из металлических дверей. На меня не смотрит. Переступаю порог. Ничего хорошего не жду. А тут замираю. Теряю дар речи. Глаза вылезают из орбит, а сердце стучит так, что еще немного и разорвется.

В темно-синей уродливой комнате, на деревянном столе, закинув ногу на ногу, сидит голубка и лукаво на меня смотрит.

— Ты… — только и могу сказать.

Хватаю ртом раскаленный воздух. Улавливаю ее запах. Я дышу. Какой же вкусный воздух… так пахнет жизнь… А жизнь — это голубка.

— Привет, Ник, — ангельский бархатный голос, небесные глаза. Снова тону в них.

— Как ты выбила свидание? — подхожу к ней.

Меня тянет не просто сильно, а затягивает в адскую воронку чувств. Мне надо быть к ней как можно ближе, дотронуться, поцеловать.

— Как поживаешь? — протягивает руку и дотрагивается до моих волос."

"Меня подкидывает на месте так сильно, что перед глазами взрываются голубые фейерверки. Хватаю ее за шею и притягиваю к себе. Впиваюсь в губы. Целовать… долго… вечно… до изнеможения… до смерти… Пить ее… и чувствовать, что все еще возможно, это далеко не конец.

Кровь бежит по телу раскаленной лавой. Она в моих объятиях и мы горим вместе, как одно целое. Нет ничего важнее, чем голубка в моих руках, нет ничего слаще. Отрываюсь на секунду, чтобы посмотреть в ее глаза, утонуть в них, впитать свежесть…

Неужели не сон?

Она сама пришла ко мне?

Голубка рядом…

— Под крылом ворона, — мурлычет мне в губы и трется щекой о мою щеку.

Ток бежит по нервам… чистый, нереальный, я просыпаюсь от того болезненного беспамятства, в котором находился после нашей встречи.

— Голубка моя, — зарываюсь руками в шелковистые волосы.

Никогда мне не утолить жажды. Странной, дикой… моя одержимость растет… И я понимаю, что не могу остановить эту лавину.

Не знаю что со мной, нет ни одного определения. Но я знаю одно — не могу без этой женщины.

— Ворон тосковал, — смеется.

Смех заливистый, сочный, как ангельская песня.

Можно вечность ей любоваться. И все равно будет мало.