Занавеска все закрывала, да и трава в палисаднике была такая холоднющая, что мою разутую ногу даже немного свело. Я растер ее и осторожно перешел к среднему окну.

За столом сидел отец. Он, когда с работы возвращается, первым делом моется и переодевается, потому что он работает машинистом на тепловозе и от него всегда пахнет соляркой. Но в этот раз отец не переоделся и сидел за столом в промасленной кожаной куртке. Я видел его широкие плечи, затылок и сцепленные за спинкой стула сильные руки. Одна рука была сжата в кулак.

Наташка стояла перед ним растерянная и что-то говорила, а сзади нее ходила мать. Она прижала руки к вискам и покачивала головой — ну вроде бы успокаивала себя.

Слов я не слышал, но сразу понял, что это все из-за меня. На столе лежала моя полевая сумка, а на ней Алешкины записки!

Какой же я все-таки болван, что повесил ее на гвоздик в прихожей, когда прибегал за тайником! В сумке же нет дневника. Дневник — это еще ладно, но вот записки!..

Отец разжал руки и погрозил Наташке пальцем, а мать что-то быстро ей стала говорить. Моя сестра закрыла лицо руками и опустилась на стул.

— Ну что вы к ней пристали! — шептал я в окно. — Она же ни в чем не виновата.

Мне так захотелось подать им какой-нибудь знак, чтобы они не беспокоились обо мне! Но тут послышались шаги. Я нырнул вниз и затаился.

По улице быстро шла Вера Петровна, держа над головой зонт. Когда она приблизилась и ее осветили окна нашего дома, я увидел и Фимку. Его тащили за руку, и он шел как привязанный.

— Индейца вырастила на свою голову, — приговаривала Вера Петровна. — Я думала, у меня сын растет, а он индеец, оказывается. А ну проходи, ирокез!.. — пропустила она несчастного Фимку в наш двор.

«Все, — подумал я, когда они постучали и вошли в дом. — Фимку теперь съедят. А мне вообще лучше не показываться…»"

"А как было бы хорошо сейчас попасть в дом, в свою комнату, под теплое одеяло! Пусть меня будут ругать и даже пусть накажут, но я ведь не бездомный какой-нибудь. И родители, они же переживают за меня — все-таки я их сын. Вон мать как убивается, наверное, думает, что я в реке утонул или погиб.

«Ох!.. — вздохнул я, растирая замерзшую ногу. — Нет, наверное, у меня тоже планида такая: что ни делаю, все как-то плохо получается…»

Я так расстроился, что опять перелез через заборчик, забыл, что у нашего палисадника есть калитка. Нога совсем окоченела. На спине появились мурашки, я чувствовал под майкой мелкие пупырышки. А тут еще дождь, и куртка у меня промокла.

«Ладно, Алёшке сейчас хуже, чем мне: он один на чердаке, увижу его, а там что-нибудь само придумается», — успокоил я сам себя и поспешил к старой фабрике.