Устала от её гнилого присутствия, от тени, которую она бросает на мою жизнь.

Почему некоторые женщины не умеют себя вести достойно? Почему срываются в бездну, словно в этом есть смысл? Почему с гордостью несут свои пороки, будто это — медаль?

И разве они правда думают, что мужчины восхищаются этим? Что кому-то это может быть по нраву? Жалкое зрелище.

— Выйди, — голос Саши как удар стекла о бетон. Он подрывается с места, в два шага оказывается рядом с ней. — Быстро выйди отсюда. Тебя здесь не ждали.

Он разрывается между гневом и омерзением, и я вижу это по его лицу. Его уже трясёт. И всё это копилось — не за минуту, не за день.

А потом он резко оборачивается на Карину:

— А с тобой будет серьёзный разговор. Я устал от этих игр.

Именно так — устал. Его голос глухой, но в нём застывшее напряжение, граничащее с последним пределом.

— Я пришла убедиться, что ты вновь трахаешь свою бывшую женушку, — говорит она, резко, громко, как плевок. Её слова разлетаются по комнате, как грязные ошмётки.

У Дашки округляются глаза. Я вижу, как она вся сжимается — от пошлости, от мерзости, от ужаса. Как будто ей кто-то в лицо плеснул ледяной водой."

"Воздух становится густым, как перед бурей. И кажется, даже стены в палате не выдержат.

Я хочу ударить её. Так, как никогда никого не била в жизни. Не просто оставить след на щеке — я хочу схватить её за волосы и впечатать лицом в стену, чтобы она почувствовала всё то, что сейчас чувствую я.

Закатать в бетон. Стереть.

Боже, я даже не догадывалась, сколько во мне злости. Сколько я носила в себе агрессии, пока она медленно накапливалась, просачивалась под кожу и теперь взрывается, рвёт изнутри.

Саша всё считывает мгновенно. По глазам. По губам, которые я уже почти до крови сжала. По тому, как я поднялась с кресла, готовая рвануть на неё.

Он хватает её за руку и почти выволакивает в коридор, несмотря на её визг и дерганье.

— Не смей меня трогать! — вопит она, — Я имею право знать, с кем ты спишь, Саша!

Он не отвечает. Его спина натянута, как струна. Он просто уводит её. Уносит грязь прочь.

Я намеренно не смотрю на Карину. Не произношу её имени. Не пытаюсь что-то объяснить. Потому что больше не хочу. Устала. Устала прощать, оправдывать, надеяться.

В пятнадцать лет я бы, может, и поняла всё это. Истерики. Жесты. Протест. Но сейчас?

Сейчас у меня не осталось ни капли оправданий. Ни как у матери. Ни как у женщины. Только пустота. Только глухое, вязкое разочарование.

Моя вина тоже есть. И Сашина.

Мы оба сломали её по частям, думая, что воспитываем. Строим. Направляем.

Я правда пыталась всё исправить. Искала подход, просила прощения, признавала свои ошибки. Да, была строга. Но из лучших побуждений.

Пыталась.

Но это не помогло.