И сейчас кроме ноющей боли под рёбрами, сжавшейся в комок, и ощущения, будто меня сожгли изнутри, — ничего не осталось. Только пепел.

Я наклоняюсь к дочери, глажу по холодной руке, смотрю в её усталое, испуганное лицо. — Доченька, я поеду домой. Завтра буду у тебя. Не волнуйся, эта женщина тебя больше не потревожит. Я поговорю с охраной. Её сюда не пустят.

Она молча кивает. Даже не плачет. Слёз не осталось. Всё — выжато. Как и у меня.

— Мам, — Карина зовёт меня, но я не поворачиваю головы. Губы плотно сжаты, плечи будто налились свинцом.

Я делаю вид, что её не существует. Что в этом пространстве есть только я, Даша и гнетущая тишина, из которой выбиваются только короткие гудки капельницы.

Говорят, что самый жестокий вид наказания — это игнор. Когда ты рядом, говоришь, дышишь, а тебя будто нет. Воздух дрожит от напряжения, а ты всё равно — пустое место.

И сейчас я могу только это. Только такую жестокую форму тишины я способна предложить своей старшей дочери. Потому что вся внутри уже выгорела. Пусть это несправедливо. Пусть жестоко. Но ничего мягкого во мне больше не осталось.

— Мамочка, — Даша зовёт тише. С её губ срывается мягкий, почти детский звук, и она тянет ко мне руки, как раньше, когда ещё не умела говорить.

Я обнимаю её. Глажу по спине, чувствуя, как хрупкое тело прячется у меня в ладонях, и её дыхание чуть учащается.

Она старается быть сильной, но я-то знаю. Она напугана. Измотана.

Её губы касаются моего уха, и она едва слышно шепчет:

— Не злись на Карину…

Говорит это так тихо, будто боится задеть какую-то тонкую грань во мне. Она защищает сестру. Потому что всегда была к ней прижата. Карина была её солнцем, её фронтовой подругой, её тихой стеной. И я это понимаю. Но сейчас во мне нет места ни пониманию, ни всепрощению.

Я лишь грустно улыбаюсь, с трудом удерживая эту улыбку, чтобы губы не задрожали.

— Я позвоню тебе, как только доеду. Обещаю, — говорю ей и выхожу из палаты, будто выныриваю из чьего-то сна.

Карина окликает меня.

— Мама…

Потом ещё раз, громче:

— Мам!

Но я не оборачиваюсь. Не хочу видеть в её глазах вину. Или, что хуже, уверенность, что всё снова обойдётся. Я просто плотно захлопываю за собой дверь.

Хватит.

В коридоре, слава богу, нет ни Саши, ни его мерзкой пассии. На посту охраны я внятно и спокойно, с тяжестью в голосе, объясняю ситуацию. Говорю, что женщину, которая сегодня приходила в палату, не стоит впускать больше даже на порог.

— Если она появится здесь снова, я лично пойду к главврачу, — говорю. — И с меня хватит. Я не стану молчать. Женщина в форме кивает. У неё в глазах страх, но и сочувствие. Наверное, тоже мать.

Мне обещают, что больше этого не повторится.

Я киваю. Иду прочь.

Сашу я нахожу на парковке. Он стоит один, прислонившись к своей машине. Его лицо напряжено, взгляд сосредоточен на мне.