А вон кошка, больше похожая на швабру, с котятами, больше похожими на кроликов. И лондонский Биг-Бен с несколько кривоватым циферблатом знаменитых часов. Огромный букет цветов, лохматых, как клубки шерсти, побитые молью, в крошечной вазочке. А вон картинка, которую в прошлую субботу они старательно рисовали вдвоем с Иваном. Трава, пенек, рядом с пеньком — серый еж. Иван назвал картину «Лето в лесу».

— Так о чем вы хотите со мной разговаривать? — спросил Степан с тяжелым вздохом, отрываясь от созерцания рисунков. — О директоре?

— Павел Андреевич, — начала Инга Арнольдовна и остановилась.

Она совершенно не знала, как с ним разговаривать. Не то чтобы он как-то особенно грубил, или хамил, или пытался поставить ее на место, как многие родители в этой школе для богатых детей. Но он был какой-то на редкость равнодушный.

Как будто не о его сыне шла речь, а о чьем-то чужом. Или он сразу проникся к ней недоверием?

Он выглядел как огромное большинство страдальцев, составляющих клан предпринимателей, к которому относился и Павел Андреевич Степанов.

У него были хомячьи щечки, сонные голубые глаза и широченный солдатский затылок, просвечивающий наивной розовой кожей сквозь короткие волосы на макушке. Конечно, он был дорого и со вкусом одет, и это как-то… примиряло, хотя и не спасало окончательно.

— Павел Андреевич, — начала она снова, — Иван замечательный мальчик, но у него, как бы это выразиться поточнее, смещены все понятия. Он читает совсем не то, что написано, и не хочет или не может менять свою точку зрения. Его невозможно переубедить. Ему невозможно объяснить, что он не прав. Например, недавно мы читали рассказ Джека Лондона о боксере, который не смог победить потому, что ему не на что было поужинать. Это рассказ… о силе духа, а вовсе не об ужине, вы же понимаете. А Иван ничего не понял, кроме того, что боксер был голоден. И слушать ничего не стал. Он в конце концов даже заплакал, так ему было жалко этого боксера именно потому, что он был голоден, а не потому, что он проиграл.

— А вы точно знаете, за что именно нужно жалеть, а за что не нужно? — спросил Степан с удивившей его самого злобой в голосе. — Совершенно точно?

Инга Арнольдовна посмотрела на него с изумлением.

— Речь идет о литературе, — произнесла она осторожно. — Только о литературе, и то, что имел в виду писатель…

— Он сам сказал вам, что именно имел в виду?

— Кто? — не поняла она.

— Писатель.