Все, что угодно, кроме клофелина!

Господи, неужели и Петрович тоже кому-то мешал! Безответный работяга, за всю жизнь не повидавший ничего, кроме профсоюзного санатория в Кисловодске, исполнительный, трудолюбивый, добрый, спасавший собак и больше всего на свете любивший селедку с черным хлебом и луком!.."

"Степан зарычал сквозь зубы, и опять пришлось прибавлять громкость, чтобы только заглушить внутреннее, болезненное, что грызло и терзало его изнутри.

Ему хотелось увидеть Ивана и о чем-нибудь поговорить с Ингеборгой. О чем-нибудь простом и приятном, не требующем никаких моральных сил и напряжения.

Например, о доме в Озерах.

Интересно, если ее пригласить, может, она поедет с ними в эти самые Озера? Наверное, можно попытаться ее уговорить. Пообещать, что сам он будет спать в бане на берегу огромного черного торфяного озера, в котором теплыми вечерами тяжело, как из пушки, бухали сомы, а она с Иваном в доме на горке. Дом был большой, капитальный, справный — Степан с наслаждением планировал и строил его несколько лет подряд.

Можно соблазнить ее тем, что в двадцати километрах от деревни Литва, и они вполне могут туда съездить, если заранее позаботиться о визах и документах. Должна же ее привлекать собственная историческая родина!..

Надо сказать Ивану, чтобы начал ее уговаривать. Иван кого хочешь уговорит. Отказать ему, когда он смотрит своими глазищами так, как будто от ответа зависит вся его дальнейшая жизнь, невозможно.

Свободного места возле дома было полно — никто еще не вернулся с работы, и Степан шикарно поставил машину почти под своими собственными окнами.

В «Седьмом континенте» напротив Думы он купил каких-то соков, берлинского печенья, ветчины, паштета и огненную упитанную золотисто-коричневую курицу, которая даже сквозь толстый бумажный пакет обжигала руки и пахла на всю машину. Иван такую курицу обожал.

Придерживая пакет подбородком, Степан открыл сначала одну, а потом другую дверь своей квартиры, и навстречу ему в образовавшийся проем хлынула музыка.

Скрипки пели легко и свободно, то ли радостно, то ли печально. Звук был выпуклый и объемный, идущий, казалось, отовсюду, и голос — голос! — царил над звуком, не подавляя, а украшая его. Степану внезапно стало жалко, что музыка течет мимо него прямо на лестничную площадку, утекает из его квартиры, и он торопливо и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Пакет он сунул под зеркало и пошел в глубину квартиры, радуясь и удивляясь этой неизвестно откуда взявшейся музыке.

Ингеборга Аускайте, стоя спиной к нему, что-то делала на плите и во весь голос подпевала Хосе Карерасу, который пел «Памяти Карузо».

Степан смотрел на нее во все глаза.