«Еще до войны», как определила она про себя.

Ни по каким делам Степан не поехал, а поехал прямо домой. В направлении Москвы поток машин был относительно жидким, зато в противоположную — загородную — сторону змеилась под непрекращающимся снегом многокилометровая пробка. Снег прибивал к мокрому асфальту гарь и сизый выхлоп, отчего казалось, что ту сторону шоссе заволокло химическим дымом. Машины в этой мертвой очереди уже даже не сигналили, стояли смирно, словно коровы, идущие на бойню, и Степан, чтоб только отвлечься от них, на полную громкость включил приемник.

«А где же наши ручки? — заверещал приемник кликушескими девичьими голосочками. — Давай поднимем ручки!»

Степан громкость прибрал — невозможно было слушать про ручки, но он любил «Русское радио» и стоически вытерпел эти самые ручки до конца. Зато после «ручек» ди-джей, очевидно, изнемогший так же, как и Степан, поставил что-то про «проруху-весну», и сразу стало легче. Итак, клофелин.

Был клофелин, потом его не стало, а потом он опять появился. Только пока до конца неизвестно, клофелин ли это.

Степан был совершенно уверен, что не хочет, чтобы ему стало известно «до конца», но он должен был во всем разобраться.

В тот день, после которого Петрович с Черным так отчаянно нажрались, на стройке происходил несанкционированный митинг любителей старины и почитателей святых мест.

Чернов ночевал в Сафоново, это Степан знал точно. Вернее, о том, что он ночевал, Степану доложила верная Тамара, которая в семь часов утра обнаружила Чернова на диване в «кабинете».

В принципе ночевать он мог где угодно, а к семи подгрести в Сафоново. Зачем? Неизвестно.

Вместе со Степаном на объект заехала местная милиция, которая вроде бы наблюдала за порядком, пока жители митинговали. Потом Степан произносил свою почти революционную речь, стоя почти на броневике и придерживая за руку почти народовольца Гаврилина.

Потом приехал Эдик Белов. Как он подъехал, Степан не видел, они встретились уже в конторе.

Саши в тот день на стройке не было, выходит, подбросить прорабу отраву она не могла.

Или могла?

Петрович потерял клофелин и полдня маялся. Саша могла подбросить ему другое лекарство только накануне, в офисе.

Тогда прорабу не пришлось бы ничего искать — отрава, если только там действительно была отрава, лежала у него в кармане, как дожидающаяся своего часа осколочная граната.

Степан вспомнил большие руки с желтыми ногтями и синими, набухшими от возраста венами. Руки бестолково вынимали и пихали обратно в карманы всякую всячину — носовой платок, горсть мелочи, какие-то болтики и гаечки, маленькую отвертку с куском пробки на конце.