И еще собака…

Собака прораба, которая всегда за три километра чуяла неизвестных и начинала заходиться от безумного лая, спокойно проспала всю ночь у себя в загоне и ни разу не гавкнула В его машине приезжал кто-то из тех, кого Веста отлично знала и считала за своего. Был ли этот «кто-то» убийцей? Или он приезжал посмотреть? Или просто проезжал мимо в Степановой машине, которую взял просто для того, чтобы покататься? Или этого загадочного незнакомца Муркин тоже шантажировал?

Кому могла быть выгодна смерть Муркина?

Саше Волошиной, это ясно как день, и эту версию рассматривать он не станет.

Саша не убивала. Она собиралась ему заплатить, она не собиралась его убивать. Столкнуть в котлован, да так, чтобы человек ударился виском и умер, не так-то просто, и Саша этого не делала.

Она могла отравить… Нет, она могла не предотвратить самоубийства своего мужа, о котором знала, но толкнуть человека в котлован она не могла.

Степан аккуратно притормозил на светофоре и потянулся, заложив за голову руки. В машине стало тепло, и очень захотелось спать.

Залечь бы сейчас на диван, под тяжелый и теплый плед, накрыться по самые уши и спать, спать… И пусть бы рядом посапывал Иван или возился на полу со своим конструктором и книжкой «Трое в лодке». Да, пусть бы Иван возился на полу, а под теплым пледом вдвоем со Степаном была Ингеборга. Он обнимал бы ее, стройную и длинную, гладил затянутое в джинсы бедро и энергичную грудь под тонким свитером — просто так, без всяких видов на продолжение, потому что ему очень нравится ее гладить и думать о том, как все у них будет ночью.

Все будет так, как было у них уже сто раз, и в предсказуемости самая главная прелесть. Прелесть и чувство защищенности, безопасности, собственной состоятельности и… человечности, о которой он всегда так мечтал, а находил только бешеную кабанью звериную похоть.

И в уютном и близком тепле будет еще обещание рая, из которого его никогда не выгонят за грехи.

Светофор переключился и, наверное, довольно давно, потому что зеленый уже не горел ровным светом, а вовсю мигал, и очередь ревела могучим разноголосым оскорбленным ревом.

Степан встряхнулся, как внезапно вышедшая из оцепенения собака, и нажал на газ.

О чем он думал, прежде чем размечтался, как хорошо ему будет под пледом рядом с Ингеборгой? Ах да. Об убийцах и их, жертвах.

Белов прав — в свете последних признаний нужно еще раз попытаться проанализировать смерть прораба.