Не было никаких оснований так думать, и все же она была совершенно уверена, что это он.

Прибалтийский здравый смысл трусливо забился в самый угол и трясся там мелкой дрожью. Ингеборга мрачно глянула на себя в зеркало — джинсы, майка — слава Богу, чистая! — голову она еще утром помыла, — и решительно открыла дверь, даже не спросив, кто там.

За дверью не было никакого Павла Степанова.

Она с трудом перевела дух. За дверью мялся историк Валерий Владимирович со скромным букетом каких-то трудноопределимых цветочков.

— Здравствуйте, Ингеборга, — сказал историк сердечно, — я несколько раз звонил.

Но вас никогда нет дома.

— Я все время на работе, — буркнула несколько ошарашенная Ингеборга, — проходите.

Почему-то теперь она решила, что в школе приключились какие-то неприятности, непосредственно с ней связанные, и историка послали, чтобы выяснить с ней отношения. И еще она очень рассердилась на Павла Степанова."

"Историк деликатно протиснулся мимо нее в квартиру и огляделся с любопытством. Он был уверен, что может легко определить личность любого человека по окружающей его обстановке, поэтому женские квартиры изучал с особым, неназойливым, но настойчивым вниманием.

— Это вам, — спохватился он, когда за его спиной Ингеборга грохнула дверью, и протянул ей букетик, — первые весенние. В этом году все так рано!

«Первые весенние» были явно голландского происхождения и потому производили впечатление искусственных, но Ингеборга не стала сообщать об этом историку. Когда мужчина приносит цветы, следует выражать радость и восторг, а вовсе не дурацкий скептицизм.

Да и вообще, какое ей дело до этих цветов!

Просто она рассердилась от того, что за дверью оказался Валерий Владимирович, а не Павел Степанов…

— Вы по делу? — поинтересовалась Ингеборга, пристраивая цветы в пузатую стеклянную вазу, прошлогодний подарок родителей на день рождения.

Эту вазу она обожала. Каждая отдельно взятая ее деталь была на удивление безобразна, но все вместе они производили такое гармоничное, легкое, радостно-летящее впечатление, что вазу хотелось трогать, двигать, носить за собой и никогда с ней не расставаться.

— По делу? — переспросил историк. Ингеборга оглянулась с изумлением. Историк с жадным любопытством соседки-сплетницы шарил вокруг глазами и поэтому даже не понял, о чем Ингеборга его спрашивает.

Ингеборга с хищным хрустом смяла целлофановую цветочную обертку и спросила громче, чем следовало бы.

— Вы что-то ищете, Валерий Владимирович?

Он сильно вздрогнул, как романтический герой в сериале, застигнутый злодеем над письмом к любимой, и взглянул на нее с улыбкой.

— Нет, не ищу. Просто мне нравится ваше… — он хотел сказать «жилище», но решил, что это будет недостаточно романтично, и поэтому сказал: — убежище.