Ева затаила дыхание от удивления и восхищения.

— Я испытал такое же чувство, когда услышал их впервые, — сказал Калеб. — Их брат Рейф тоже поет, как падший ангел. Я никогда не видел трех других братьев, но думаю, что и они не уступят.

— Если сесть рядом с ними в церкви… Калеб засмеялся.

— Я думаю, что Мораны предпочитают воевать, а не сидеть в церкви.

Ева рассеянно улыбнулась, ее вниманием завладели поющие голоса. Музыка была одним из немногих удовольствий, доступных в сиротском приюте, и она занималась под руководством требовательного, но терпеливого хормейстера из ближайшей церкви.

Закрыв глаза, Ева стала негромко подпевать. Она не знала слов, но мелодия была знакомой. Ева запела третьим голосом, и ее контральто красиво вплелось в мелодию.

Через некоторое время музыка настолько захватила Еву, что она забыла, где находится. Ее голос окреп, оттеняя чистое сопрано Виллоу и грудные тона баритона Рено, дополняя и объединяя их, словно радуга два берега реки.

Ева не сразу поняла, что произошло. Песня оборвалась, и ее красивый голос звучал соло. Она открыла глаза и увидела, что на нее смотрят Калеб, Виллоу и Рено. Румянец залил щеки Евы.

— Ой, простите… Я не хотела…

— Не надо скромничать, — перебила ее Виллоу. — Кто научил вас так чувствовать гармонию?

— Церковный хормейстер.

— Вы не могли бы научить Калеба исполнять эту мелодию на гармонике?

— Нет времени, — отрезал Рено. — Нам за вечер надо как следует изучить журналы, а на заре мы выезжаем.

Виллоу прищурила глаза, уловив грубость в голосе брата. От нее не укрылось, что Рено страшно не желает сближения Евы с их семьей. Вот только причины этого она не знала.

По глазам Рено она поняла, что вопросы задавать не стоит.

— Я нашел, где журналы расходятся между собой, — сказал Калеб, нарушая затянувшуюся тишину.

— Хорошо, — ответил Рено.

— Сомневаюсь, — возразил Калеб.

— Почему?

— Потому что вам придется исследовать половину Запада в поисках золота.

Рено взял стул и сел по другую сторону от Евы.

Зажатая двумя мужчинами, Ева почувствовала себя откровенно маленькой. Это было ей непривычно. Она была среднего роста, даже чуть выше. Большинство из тех, кого она знала, были не выше ее.

Стараясь не коснуться широких плеч, между которыми она оказалась, Ева потянулась за старым испанским журналом.

То же сделал Рено. Их пальцы соприкоснулись. Оба отдернули руки с неясным бормотаньем: Ева — с извинениями, Рено — с проклятьем.

Калеб отвернулся, чтобы никто из сидящих не заметил его широкой улыбки. Он-то хорошо понимал, что делало Рено столь раздражительным. Страсть и страх потери могут подействовать и на более легкомысленного мужчину, чем Рено Моран.