Уж не знаю, как она её склонила к сотрудничеству, но маленький лист бумаги, дрожа над горящей свечой, разливался тоненьким голоском на всю горницу:

– Ничего я не знаю-у… Я тут вообще ни при чём, чего на мне написали, то и показываю-у… Ай, горячо-о! Ай, я больше не буду-у! Настроение у неё было романтическое, всё время слова какие-то непонятные шептала-а… Ну там и «Рыцарь Печального Образа», и «сэр Ланселот», «златокудрый Роланд», «турнир, ристалище и взгляд Прекрасной Дамы»… Не знаю я-а… Ай, знаю! Не надо сразу, чего вы… Я же всего лишь вспомнить пытаюсь… Вроде как про убежище тайное ещё шепталась, где «деве скромной слёзы лить и принца ждать на белом жеребце»… Так вроде-е… Больше ничего не знаю-у… Ай, ну не знаю же я-а-а!.

.

– Бабуль, – наконец не выдержал я, – вы не в курсе, что у нас в отделении милиции применение пыток к свидетелям строжайше запрещено?

– Дык… я энто… я пытаю разве?! – изумлённо вытаращилась на меня моя домохозяйка. – Господь с тобой, Никитушка, это ж надо такое придумать! Мне при свече лучше буквы видно, да и от жара, бывает, на бумажке слова тайные проявляются.

А ты сразу: пытки, пытки…

– Положите улику к другим вещдокам, – тем не менее строго потребовал я. – В принципе ничего нового мы не узнали. То, что царевне ударило в голову романтическим томом сказок о короле Артуре, нам было известно и до этого. Но вот слова про «тайное убежище»… Как вы думаете, есть у нас в Лукошкине приют для сбежавших царевен?

– Ну-у… А знаешь, милок, ить, может статься, и есть!

Я присел за стол, и бабка, передав мне многострадальную записку, заговорщически прошептала на ухо:

– Приют не приют, однако ж есть одно место, где любой девице ночлег дадут и имени не спросят.

– Гостиница? Отель? Малина? Хата?

– Женский монастырь святой матушки Пургении.

Сначала я подумал, что ослышался, а потом чуть не рухнул под стол, скорчившись от хохота! Чьего имени?!

Бабка обиженно ткнула меня локтем в бок и терпеливо, как щенку лопоухому, пояснила:

– Ты ить тёток-богомолиц в нашем отделении видел? Ну когда они нашего Митьку привели? Вот, стало быть, они в монастырь матушки Пургении и направлялись.

Он тут рядышком, за крепостной стеной, во лесочке неприметном, не доходя три версты до Ростопуловки. Соображаешь?

– Вполне. Завтра с утра отправляемся с инспекцией в монастырь. Надеюсь, хоть там ещё не знают, что я умер?"

"Баба-яга так торопливо закивала, что у меня не осталось ни малейших сомнений – чёрное известие о скоропостижной гибели участкового накрыло плащом скорби всю русскую землю.