Но это всё эмоции, поступать придётся по совести…

– Ладно, пойду спасу из когтей нечистой силы этого тощего троцкиста в засаленной скуфейке. А вот насчёт весомых улик…

– Батюшка сыскной воевода, – в двери сунулись озадаченные стрельцы, – пожалте к порубу, Христа ради! Там пленный бес дюже сильно орёт, умоляет избавить его от скандального соседства…

Ну вот, что я вам говорил?! Всегда ставьте на дьяка, не прогадаете.

– Беса вытащить, вывести на задний двор, привязать к забору и приговорить к высшей мере наказания через расстрел.

– Слушаемся, – счастливо гаркнули парни. – А ежели и дьяка Фильку рядом поставить позволите, дык вообще рады стараться!

– Сам хочу, не искушайте, еле сдерживаюсь, – тяжело вздохнул я. – Выведите его за ворота, дайте по шеям, и пусть он Европейский суд в Гааге жалобами заваливает.

Забегая вперёд, скажу, лучше б мы его тогда расстреляли…

– Еремеев, – я поманил к себе стрелецкого сотника, – что там случилось с этими рабочими у колбасника? Почему их не задержали?

– Пытались, – хмуро ответил он, снимая шапку: на лбу с левой стороны наливался фиолетом здоровенный синяк.

 – Да эти трое дрались как бешеные! Мы к ним по-человечески, дескать, руки вверх, все арестованы. А они за плотницкий инструмент и в махаловку!

– Вас там сколько было?

– Да почитай четырнадцать здоровых мужиков.

Понимаю я всё, Никита Иванович, моя вина, не сумел большей силой трёх строителей подозрительных повязать. Вовек такого не видел, разбежались промеж ног, визжа, как поросята недорезанные, да молотками уж больно дрались! Мы покуда сабли вытащили, они уж и… Мой недосмотр, моя и голова с плеч!

– Ну ты это, слишком не драматизируй, без фанатизма. Одного их них я прямо тут взял, в тереме. Следовательно, ещё двое рыщут по городу.

Как только произведёшь показательный расстрел, собирай всех своих, и частым гребнем чешите всё Лукошкино! Негодяев найти, задержать и доставить в отделение!

Еремеев кивнул, молча пожал мне руку и кинулся исполнять. Я же, полюбовавшись из окна, как стрельцы выкидывают за ворота матерящегося дьяка, краем глаза посматривал, что Баба-яга делала с запиской Марьяны.