Взлохматив волосы, я стала похожа на тщедушного подростка, который только-только готовился вступить в возраст совершеннолетия.

С собой я прихватила все монеты, которые нашлись в моей шкатулке — их полагалось раздать милостыней, и несколько украшений попроще, что можно было продать, не опасаясь, что ювелир перережет продавцу глотку, чтобы обладать немыслимым сокровищем.

Жозеф прихватил две корзины с рубашками, и мы поволокли их черным ходом, каким обычно пользовалась прислуга. Никто не обращал на нас внимания, только один раз нам повстречался пьяный лорд и, узнав Жозефа, начал тыкать большим пальцем вниз, фыркая от смеха.

Черный ход охранялся гвардейцами, так как после дневных волнений король приказал усилить охрану. Но нас выпустили беспрепятственно — Жозеф объяснил, что его величество решил пожертвовать свою одежду богадельням, чтобы задобрить горожан. Меня ни о чем не спросили, и я шмыгнула следом за бывшим мужем, прикрывая лицо корзинкой.

О лошадях Жозеф сторговался заранее, и как только городские ворота были открыты, мы выехали и направились к югу. Мы выбирали окольные дороги, и в первой же деревне купили двух кляч и повозку, загрузив ее пустыми мешками и корзинами. Лошадей, купленных в столице, пришлось отпустить — хорошие лошади могли стоить нам жизни, попадись мы разбойникам, да и выдали бы нас. Я не сомневалась, что Дидье отправит за нами погоню.

Я старалась не думать о короле — так сердцу было не слишком больно. Он никогда не был моим, поэтому было бы глупо растравливать душу разлукой. Жизнь — это счастье. Так сказала королева Тегвин. Я подробно описала о ее злодеяниях в письме, оставленном на столе, в королевской спальне. Король прочитает и будет предупрежден, с какой стороны ему готовятся нанести удар. А то, что меня не будет рядом, успокоит горожан, и бунты прекратятся."

"В письме не было слов любви. Я посчитала их лишними. И свой отъезд объяснила тем, что не хочу быть королевой, которую ненавидят все, и из-за которой может рухнуть благополучие целой страны.

Жизнь — это счастье. Но если это — жизнь, а не существование. А как можно жить в окружении всеобщей ненависти?

Жозеф не задавал лишних вопросов. Он вел себя так, словно между нами ничего не произошло, и мы были теми же счастливыми молодоженами, что совершали путешествие из южных земель на север. Он не домогался меня, но был необыкновенно услужлив. И когда мы останавливались на постоялых дворах на ночь, по возможности закупал две комнаты. Мне казалось, он искренне хотел нашего примирения, но ни о каком примирении не могло быть речи.

До границы оставался день пути, и, когда мы выехали за стены какого-то захудалого города, где ночевали, я остановила повозку.

— Слезай, Жозеф, — велела я бывшему мужу.