Мара перенесла порку, ни разу не пикнув, — она была слишком горда, чтобы заплакать в присутствии своих двоюродных братьев и сестер, — но безразличие матери вынести она не могла. Она никогда не чувствовала себя очень уж любимым ребенком, но все же не догадывалась, что мать ненавидит ее так сильно…

Не обращая внимания на довольное хихиканье детей, Мара спустилась к ручью, протекавшему неподалеку от табора. Она сбросила с себя одежду и стояла в холодной воде, пока остановилась кровь. Потом она хорошенько прополоскала свои вещи, и когда они более или менее высохли, вновь надела их и направилась в табор.

Влажная одежда липла к телу, и, дрожа от холода, девочка бегом бежала мимо множества пестрых фургонов и тележек, тускло-коричневых шатров с круглой крышей и других самодельных жилищ к той маленькой палатке, в которой жила вместе с матерью. И только теперь, когда Мара залезла внутрь и спряталась от посторонних глаз, слетело с ее губ первое всхлипыванье. Девочку трясло от обиды и холода. Как часто повторяли ей родственники, что настоящего цыгана не берет никакой мороз, а она вечно мерзнет потому, что в ней течет кровь гаджо!"

"Она вновь разделась, повесила влажную одежду сушиться на старую корзину, завернулась в ветхое одеяло, которое всегда грело ее по ночам, и улеглась на свою старенькую подстилку. Она лежала задумавшись, и горькие мысли причиняли ей гораздо больше страданий, чем исполосованная спина.

Наконец она не выдержала и заплакала, но очень быстро сумела взять себя в руки. Зареветь — значит проявить слабость, а она не хотела, чтобы кто-нибудь из этих людей — и особенно мать — узнали, как глубока душевная рана, которую они ей нанесли. Так глубока, что, казалось, уже не зарубцуется. Для Мары настала пора навсегда расстаться с мыслью, что Перса станет когда-нибудь любящей матерью — ждать этого было бессмысленно. Мара одна в этом мире, и должна научиться жить сама по себе.

Девочка смахнула ладонью слезы, встала с подстилки и подошла к холщовой сумке, в которой хранились все ее убогие пожитки. Она извлекла оттуда кофту с длинными рукавами и широкую юбку, которая перешла к ней в наследство от матери, — Мара только сильно укоротила ее — и быстро оделась. Затем снова легла под одеяло, закуталась в него поплотнее и закрыла глаза. Когда пришла мать, Мара уже задремала.

Девочка проснулась от света и запаха серы и минерального масла. Это Перса зажгла фонарь и поставила его на деревянный ящик, служивший им столом.