У Стаса возник слабый рвотный позыв, и тут же послышался удовлетворенный голос:

– Добро, жить будет! Эвон, рыгнуть хочет… Терпи!

Стас открыл глаза и сначала увидел торчащую изо рта трубку с берестяной воронкой, потом смутные, старческие руки, которые что-то вливали из туеса. И лишь проморгавшись, различил дрябловатое лицо пожилой женщины, обрамленное черным платком.

Над ее плечом что-то светилось…

Старуха опорожнила туес и вынула трубку из горла Стаса, а потом разжала пальцами его зубы и убрала деревяшку. В пространстве без очертаний рядом с ней был кто-то еще, пока незримый, но осязаемый, ибо жесткие невидимые руки массировали ему ступни, терли, мяли, крутили пальцы.

– Гляди-ка, – сказала старуха, заглядывая ему в глаза. – Душа возвратилась.

Неведомый ее напарник поднес какой-то расплывчатый источник света, сам оставаясь в тени, и посветил в лицо.

– Глаза-ти живые, – отозвался мужской голос. – Давай окурим.

И унес свет.

Осознание реальности было еще пунктирное, прерывистое, собственно, как и понятие времени. Рассохин в какой-то момент почуял запах приятного, чуть терпкого дыма, и первое, что вспомнил из прошлого, – школьный урок географии.

Учительница имела мужской, хорошо поставленный голос и говорила, словно диктор на радио:

– Из Индии вывозили чай и благовония…

Ему тогда слово «благовония» показалось смешным из-за неприемлемого сочетания слов – «благо» и «вония», ибо, по его разумению, то, что воняло, не могло быть благим.

Стас сейчас это вспомнил и засмеялся, но не в голос – про себя: лицо еще не слушалось, не отзывалось на чувства.

– Ишь, улыбается, – одобрительно проговорила старуха.

 – Дыши, дыши глубже, дым-от полезный.

Он подышал и, наверное, уснул или впал в забытье на какое-то время, поскольку обстановка изменилась: дыма не было, зато поблизости оказался стол, на нем керосиновая лампа со стеклом и напротив друг друга сидели старуха и сивобородый лысый старик. Они что-то ели деревянными ложками, хлебая из одной миски.

– Где я? – спросил Рассохин.

Его услышали. Старуха развернулась к нему, заглянула в лицо. И на миг показалось – где-то видел ее, что-то знакомое в очертании овала, тяжеловатой нижней челюсти и строгости взора…

– На что знать-то тебе, где, – неласково заговорила она.

 – Очнулся, дак лежи.

– А где Женя?

– Какая Женя?

– Отроковица? Она же приходила сюда.

– Нету никакой Жени, – отрезала старуха. – Открывай рот, кормить стану."

"И достала откуда-то знакомую уже трубку с воронкой.

– Я убил ее, – вспомнил Стас. – Я же выстрелил…

– Кого убил?

– Женю Семенову, отроковицу…

– Туда блуднице и дорога, – сердито отозвался старик. – И нечего жалеть, поправляться надо.